Рождественским днем Бетани заглянула в летний домик, вокруг которого царствовала зима: забытый и стылый сад, серое море внизу, бьющееся волнами о скалы; холодный ветер, проникая в не закрытые плотно окна, казалось, леденил душу, неосознанно подсказывая ей закрыть руками живот — это единственное место, куда нельзя допустить ни мороз, ни сильный ветер.

Сегодня, отдыхая в своей красивой розовой спальне, она впервые осознала радость будущего материнства: сначала ощутила еле слышное шевеление ребенка, затем более сильные толчки.

Эштон Маркхэм похитил ее сердце, разбив его на куски, лишил веры и энергии, с которой ей хотелось угодить ему; похитил ее душу, а своим предательством сделал ее черной и скорбной, но не может забрать у нее ребенка; что бы ему ни вздумалось, он не в силах распорядиться ее любовью к нему.

Бетани плотнее укуталась в коричневую накидку, сильный ветер затруднял дыхание, превращая его в ледяной пар.

— Молодая леди, — послышался позади резкий женский голос, — почему вы грустите в рождественский день?

Бетани очнулась от своих грустных мыслей.

— Доброе утро, мисс Абигайль. Счастливого Рождества.

Мисс Абигайль в большом, отделанном кроличьим мехом капюшоне, с раскрасневшимися от мороза щеками и кончиком крошечного носика, что выглядело совершенно неестественно на ее утонченном лице, с неподдельным изяществом поднялась по запорошенным снегом ступенькам летнего домика и уселась на скамейку, словно белочка на ветке дерева.

Бетани подвинулась, освободив для нее место. Мисс Абигайль острым взглядом осмотрела свою бывшую ученицу.

— Итак, ты не ответила на мой вопрос. Вчера вечером также избегала меня. Почему появилась на приеме у родителей так поздно, совершенно одна, будучи совершенно… беременной?

Бетани отвела взгляд, ей совсем не хотелось ни с кем делиться своими печалями, даже с мисс Абигайль.

— Переживаю из-за Гарри, — торопливо объяснила она. Даже о брате ей не так было больно говорить, как об Эштоне. — Уже несколько недель ничего не слышала о нем и начинаю думать, не произошло ли с ним что-нибудь неприятное в Провиденсе.

— Не волнуйся о Гарри, — успокоила ее мисс Абигайль. — У него все прекрасно… Уверена, скоро ты узнаешь, что у него все хорошо. Между прочим, — поспешно добавила она, — вчерашнее платье поразительно шло тебе. Просто возмутительно, что твой муж не присутствовал и не видел тебя. — Бетани поморщилась. Мисс Абигайль понимающе склонила голову. — Я уже думала об этом. Что заставило тебя вернуться к родителям?

— Мне трудно сейчас говорить об этом. Эштон предал меня, и я вынуждена была уйти.

— Нужно не забыть поблагодарить твоего мужа за то, что он дал возможность встретиться с тобой на приеме, — заметила с усмешкой мисс Абигайль. — Полковник Чейзон, разумеется, задал тебе много вопросов.

— Ему хотелось удостовериться, что Эштон хорошо относится ко мне.

— И ты сказала, что это так?

— Конечно. Он обещал повесить Эштона, если тот не будет повиноваться его приказам.

— А тебе хотелось, чтобы его в самом деле повесили?

— Нет, никогда. — Признание вырвалось у нее вместе с рыданием. Мисс Абигайль тотчас обняла ее, прижав к своему плечу, и держала до тех пор, пока рыдания не стихли, перейдя в тихие всхлипывания.

— Ты не собираешься вернуться к нему? — осторожно поинтересовалась мисс Абигайль.

— Во-первых, он этого не хочет. А теперь и я не уверена, хочу ли быть с ним.

— Значит, не уверена?

— Ни в чем не уверена, мисс Абигайль.

— Как и твой муж. — Мисс Абигайль кивнула в сторону заснеженного песчаного пляжа под скалами, на узкой песчаной полосе которого виднелась неподвижная фигура — руки в карманах, взгляд устремлен в море. Волны бились об обледенелые скалы, бесстрашные кроншнепы вились над ними, не боясь этой бурной стихии, их громкие крики сливались с завыванием ветра и ревом моря.

— Это Эштон, не так ли? — спросила мисс Абигайль. Бетани кивнула.

Ветер трепал каштановые волосы, одинокая фигура казалась печальной и грустной в окружении моря и ветра, плечи опустились, словно на них давил тяжкий груз.

— Переживает, — высказала свое мнение мисс Абигайль.

Бетани охватила дрожь.

— Может быть, — пробормотала она.

Но почему? Сожалеет ли, что провел канун Рождества в борделе, а не со своей женой? Или стыдно, что ей обо всем стало известно?