После окончания чтения последовала долгая тишина, затем послышался нарастающий рокот, словно надвигающийся шторм, — люди начали плакать, смеяться и восторженно кричать, шляпы летели в воздух, мужчины кружили женщин, радостно приветствуя «Декларацию независимости». Бетани наблюдала за Эштоном со спазмами в горле: он радовался спокойно, прижимая к себе сына, счастливый от величия происходящего. И ей показалось, что она теряет мужа.

Они присоединились к толпе, которая прошла мимо группы собравшихся ньюпортских лоялистов. Бетани видела, как гневно нахмурился Кит Крэнуик, державший под руку Мейбл Пирс, которая картинно обмахивалась шелковым веером с изображением королевского герба.

— Только представьте себе! — громко произнесла она. — Толпа оборванцев бросает вызов Англии!

— У них нет орудий и кораблей, чтобы затопить детскую лодочку, не говоря уже о Королевском флоте, — добавил Кит.

Эштон продолжал идти, казалось не замечая, что рука его жены стала холодной как лед.

25 июля 1776 года, в возрасте пятидесяти пяти лет, Синклер Уинслоу снова влюбился…

В тишину библиотеки вдруг проник непонятный звук, которого он не слышал уже примерно девятнадцать лет, — несомненно, плакал ребенок. Оставив на столе счета и финансовые документы, хозяин поместья отправился выяснять, в чем дело. Поднявшись по боковой лестнице, он остановился, почувствовав тяжесть в груди — боли в сердце уже не раз беспокоили его, — отдышался и, склонив голову, направился в сторону комнаты горничной, расположенной в конце коридора. Ребенок, лежавший на постели рыжеволосой служанки, не просто плакал — он весь посинел от крика.

— Мисс Маркхэм! Что здесь происходит?

Горничная в ужасе смотрела на своего хозяина.

— Мистер Уинслоу! Сэр, извините, что потревожила вас. — Она поспешно поднялась и поклонилась. — Я согласилась присмотреть за маленьким Генри по просьбе мисс Бетани, но никак не могу его успокоить. Правда, сэр…

— Достаточно! — оборвал ее родной дед нарушителя спокойствия. — Мисс Маркхэм, мне давно известны ваши выходки, но эта… — он бросил суровый взгляд на кричащего ребенка, — совершенно непростительна.

— Да, да, сэр. Вполне с вами согласна. Мне не следовало приносить ребенка в большой дом.

— Замолчите, — остановил ее Синклер. — Вы что, не знаете, как нужно обращаться с маленьким ребенком?

— Очень мало, сэр.

Он возмущенно покачал головой и подошел к постели.

— Боже мой, да ребенок же совершенно мокрый.

Горничная взяла одну из пеленок, оставленных для нее Бетани, и неловко попыталась сложить ее. Синклер вырвал пеленку у нее из рук.

— Дайте мне, я сам сделаю это.

С уверенностью, наполнявшей его странной гордостью, он сложил пеленку и перепеленал ребенка. Не глядя на горничную, протянул к ней руку.

— Подайте шаль. — Сложив ее углом, положил на нее малыша и аккуратно завернул, продолжая испытывать гордость от собственной компетенции; затем поднял его на руки — крик постепенно начал стихать, превратившись во всхлипывания, и установилась благословенная тишина. Грозный хозяин большого дома выглядел довольным. — Ну, юная леди, вот так нужно обращаться с маленьким ребенком. Не забывайте, как это нужно делать. И закройте рот. Вы выглядите как рыба, выброшенная из воды.

— Да, сэр.

Синклер резко повернулся и прошел в конец узкой комнаты, из мансардного окна которой открывался прекрасный вид на сад и простирающиеся за ним зеленые луга до самого морского берега, омываемого прибоем. Но что такое прекрасный пейзаж — он с изумлением рассматривал своего внука.

— Генри, не так ли? — спросил он. Ребенок взирал на него спокойным взглядом голубых глаз. — У меня тоже когда-то были маленькие дети, — но оба сына оказались никчемными людьми: Вильям продолжает беспутную жизнь в армии, а Гарри стал мятежником. Я буду молить Бога, чтобы ты не стал таким, как твой тезка. Мне очень тоскливо без твоей матери, парень, — она лучшая из моих детей.

Ребенок прислонился своей нежной щечкой к ворсистой ткани его сюртука — и случилось чудо: малыш улыбнулся ему широкой улыбкой. Синклер потерял свое сердце — любовь к этому прекрасному крошечному существу расцвела в душе старого человека. Он коснулся губами его мягких, как пух, волос, вдыхая аромат чистоты, свойственный маленьким детям. Пока дед медленно приходил в себя от охвативших его эмоций, Генри Маркхэм, засунув крошечный пальчик в рот, уснул на его руках.

Синклер отошел от окна и положил ребенка на постель, поправив аккуратно концы шали.

— Вот видите, — прошептал он ошеломленной горничной. — Нет ничего сложного в обращении с маленькими детьми.

Оставив горничную стоять с раскрытым ртом, Синклер спустился по боковой лестнице, вернулся в библиотеку и тут же вызвал клерка, который работал с его бумагами. Тот поспешил к нему с чернильницей, пером и бумагой.

Твердым, но изменившимся от волнения голосом один из самых непреклонных во всей округе людей продиктовал изменения в своем завещании.