Финли подошел к ней, держа в руках пачку документов.

— Мадам, я председатель этого комитета.

Мисс Абигайль глубокомысленно кивнула.

— В патриотических кругах подонки способны подняться очень высоко. — Она презрительно фыркнула, затем протянула руку и взяла со столика печенье.

— Что? — поразился Финли. — О Боже, она, оказывается, ест печенье! А мне казалось, что отдает предпочтение только сырому мясу!

Бетани еле удержалась от смеха. Мисс Абигайль уже несколько недель находилась в компании Финли, и в течение всего этого времени они, не переставая, ссорились.

Под холодным взглядом мисс Абигайль Финли продолжил допрос, уделив должное внимание ее положению попечительницы женской академии в Нью-Йорке и выразив свое удивление, как удалось женщине без средств создать себе такую высокую репутацию, что сливки общества стали посылать к ней своих дочерей.

Мисс Абигайль откашлялась и с достоинством ответила:

— Джентльмены. Своим положением я обязана упорному труду, дисциплине и уму.

Финли мрачно нахмурился:

— Как вы очаровательно скромны, мадам.

— Не считаю себя ни очаровательной, ни скромной, но это не имеет никакого значения, не так ли? И если вас больше ничто не интересует…

— Вы не могли бы рассказать комитету, как смогли сделать себе состояние, составляющее две тысячи семьсот фунтов стерлингов?

— Ни разу не получала деньги за то, что выполняла свой долг перед империей.

Финли потратил почти два часа, пытаясь узнать, в чем же именно заключалось это выполнение долга. Она упорно отказывалась сообщить ему что-либо, чего тот еще не знал. Мисс Абигайль сидела, словно нахохлившийся воробей, и утверждала, что ей ничего не известно о тех сообщениях, которые она перевозила, что не знает людей, с которыми встречалась, как и источники информации. Финли выглядел совершенно измученным, как и остальные члены комитета, когда он наконец прекратил допрос.

— Мисс Примроуз, — подчеркнуто терпеливым голосом произнес Финли, — от сурового приговора вас может спасти только одно. — Он положил перед ней лист бумаги. Она отпрянула, как будто перед нею появилась шипящая ядовитая змея.

— Ни за что, — заявила мисс Абигайль, — не подпишу решение «Ассоциации». — Она окинула взглядом возмущенные лица членов комитета. — Я англичанка до мозга костей. И останусь ею, если даже мне будут угрожать смертью. — Она взяла лист бумаги за уголок и, вытянув руку, как будто держала что-то мерзкое и отвратительное, отпустила; он пролетел и опустился на пол. Финли повернулся к членам комитета.

— Сами видите, — тяжело вздохнул он. — Остается только вынести приговор.

Члены комитета приступили к оживленной дискуссии, предлагая то повесить виновную, то утопить в пруду. Бетани оперлась о ручки стула и поднялась.

— Не надо, любовь моя. — Эштон коснулся ее руки.

— Здесь даже не пахнет справедливостью, — заявила она. — Этот тупоголовый суд не проявляет ни капельки уважения к женщине.

— Да, и справедливость английского суда мы с тобой тоже хорошо знаем, — напомнил он ей.

Эти слова вернули ее на место. Финли, поправив лацканы сюртука, засунул большие пальцы в карманчики жилета и начал говорить, раскачиваясь вперед и назад на каблуках.

— Я вдовец уже почти пятнадцать лет. В течение всего этого времени обходился без женщин в своем доме. Возможно, будет неплохо, если в доме она появится и создаст уют, постирает мои носки, приготовит вкусную еду.

Мисс Абигайль изумленно ахнула.

— Я военнопленная, а не крепостная.

— Предпочитаете позорный столб?

— Предпочту быть зажаренной чертями живьем, но не стирать ваши носки, мистер Пайпер.

Мисс Абигайль продолжала яростно спорить под смех окружающих, но в конце концов согласилась отбывать заключение в доме мистера Финли Пайпера. Бетани подозревала, что она сделает все, чтобы Финли пожалел о своем предложении.

От грохота пушек «Розы», одного из кораблей Королевского флота, начавшего обстрел города, громко расплакался ребенок, мирно спавший на руках матери. Эштон и Бетани поспешили укрыться и переждать канонаду между двумя кирпичными складами на пристани Бристоля.

В тесном пространстве острый запах серы и горящей селитры ощущался особенно остро, чудовищным эхом в ушах отдавался грохот стреляющих пушек, ядовитый черный дым щипал глаза, и Бетани с ребенком еще теснее прижалась к Эштону.

— Успокойся, любовь моя. Обопрись на меня, — спокойно произнес он. — Обстрел скоро прекратится.

Британский флот, наконец, замолчал, и маленький Генри стал успокаиваться; установилась мрачная и гнетущая тишина, страшная своей неопределенностью; пострадали многие фасады зданий на набережной; стали различимыми голоса людей, крики отчаяния сменялись гневными угрозами — город с ужасом встречал капитана Джеймса Уоллеса, сошедшего с корабля в сопровождении «красных мундиров».