— Замечательно! — хмыкнул Сергей. — То есть бросить без присмотра заговорщиков, Брунгильду с ее отморозками, и мчаться Бог весть куда устраивать поминки?

Кстати, насчет мчаться — конских голов у нас значительно меньше, чем людских, шо существенно понижает темп передвижения. И эту задачку на вычитание мы тоже должны решить прямо сейчас. Опять же, за Луарой мамашу вашу ждут войска, а с той стороны, откуда мы прибыли, если что и ждет, то одни неприятности. Тех, кто держит сторону этого верноподданного, — Лис кивнул в сторону Пипина, — мы, конечно, нейтрализуем, но есть и те, кто пойдет за Брунгильдой. И шо-то мне подсказывает, таких будет немало.

— Мы должны захоронить моего отца по обряду, и как можно раньше.

— Куда торопиться? Если все это время он лежит в гроте… — Рейнар снова повернулся к Пипину. — Вы его хоть камнями завалили, чтоб зверье не сожрало?

— Завалили, — буркнул тот.

— Вот видишь, тело надежно спрятано. Если очень неймется, можем добраться до монастыря Святого Эржена. Там живут вот такие ребята! — Лис поднял большой палец. — Мы с ними намедни, — он замялся, — всю ночь предавались посту и молитве. Так шо, если им адресок черкнуть, они сделают все в лучшем виде.

— Ни в коем случае! — едва не прокричал Дагоберт. — Мы все сделаем сами по старинному обряду, принятому в нашем роду!

— Бастиан, ты шо-нибудь понимаешь? В Сорбонне на эту тему кто-то шо-то рассказывал?

— Н-не припомню, — Валет углубился в недра памяти в поисках нужной информации. — Возможно, людей драконьего племени не хоронят в освященной земле?

— А как их вообще хоронят?

— Представления не имею.

— Шо ж делать? Придется выяснять у носителя и первоисточника.

— Ладно, доживем — узнаем. Едем, уговорил.

— Я никого не уговариваю! — оборвал его Дагоберт. — Мы поедем и проведем обряд.

— Замечательно! — хмыкнул Сергей. — Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним! В смысле, олени в этом лесу водятся, а кони — нет. Ну да Бог с ним, доберемся до ближайшего трактира, коней я у каких-нибудь купцов выиграю.

— Но мы же можем заплатить, — вмешалась Гизелла.

— Даже так? — Лис заинтересованно поглядел на государыню. — Тогда заплатите мне, а у них я выиграю для собственного удовольствия.

Но реальность, она, шо тот закон Архимеда, с ней не поспоришь. В Реймс движется колонна знати, на уме у них хорошенько выпить-закусить за чужой счет, и они будут очень расстроены, если не получат внятного объяснения, чего ради их так нагло прокинули. Как говорил когда-то венценосный папаша нашего храброго сэра Жанта: «Начинать правление с расстройства баронских умов по причине пустых желудков можно, лишь имея совершенно расстроенную голову».

— Как же нам лучше поступить? — спросил Дагоберт.

— Нужно бросить им в клювики нечто такое, шоб им уже не хотелось ни есть, ни пить.

— Например, что все они отравлены в замке Форантайн! — радостно предложил Карел зе Страже.

— Шо, правда? — Лис удивленно поглядел на подопечного. — Ну, прямо сказать, кухня в подземелье действительно была очень не очень. Но, по-моему, кто-то насмотрелся фресок ужасов перед сном.

— А что? — упорствовал богемец. — Все отравлены, а противоядие только у принца Дагоберта. Они сами к нему и приползут.

— Как наяву вижу эту картину: мы отправляемся хоронить покойного государя, а за нами по пятам метется толпа баронов, отчего-то не желающих помирать в страшных муках. А тот, кто за нами не увяжется, непременно умрет — кто через десять лет, кто через двадцать.

Вот веселуха начнется! Бароны вообще люди, страдающие чувством юмора в патологической форме. Любят, чтобы над ними так тонко поизмывались. И готовы отплатить той же монетой.

— Тогда что же? — огорчился герцог Нурсийский.

— Быть может, — начал Бастиан, — это, конечно, всего лишь мысли вслух…

— Мысли про себя можешь оставить для себя. Давай, не тяни кота за лапу.

— Насколько я понимаю, госпожа Брунгильда чрезвычайно опасается, что вы, мессир Пипин, выйдете у нее из повиновения.

Майордом печально вздохнул.

— Она желала, чтобы вы сочетались браком с мадам Гизеллой, но лишь затем, чтобы через вас править франкскими землями.

— Таков был ее план.

— И всякая весть, — все увереннее говорил менестрель, — о том, что вы проявляете независимость в своих помыслах, а уж тем более — действиях, можно с уверенностью сказать, выведет Брунгильду из себя.