Насчетъ справедливости онъ имлъ нсколько твердыхъ мыслей, но, признаться, ихъ было крайне мало, благодаря чему въ большей части жизненныхъ обстоятельствъ онъ руководился довольно рискованными соображеніями. Убить въ овраг бродягу, надуть хитрымъ образомъ чиновника, подкупить землемра при раздл между двумя деревнями, продать себя во время ярмарки на какое-нибудь темное дло — это едва-ли считалось съ его стороны принципіально двусмысленнымъ.

Большую долю вины за этотъ нравственный мракъ должны взять на себя мы, высшіе сибирскіе классы. Оффиціальные представители цивилизаціи, культуры и правды, мы въ продолженіе нсколькихъ вковъ вели себя такъ, какъ въ чуждой намъ стран. Мы не завели въ это время ни одной школы, не научили населеніе ни одной полезной вещи, не подвинули на полвершка его умственный кругозоръ. Мы брали съ деревенскаго жителя дани, проявивъ себя во всхъ случаяхъ продажными, устраивали то и дло засады для него и опутывали его цлою стью лжи, спутывая вс его понятія о справедливости. Единственная наша заслуга — введеніе вншняго порядка, но и тотъ постоянно расползался, какъ плохо, большими штыками сшитое платье.

Тмъ не мене, я не могъ не поражаться с косностью самой природы Петра Иваныча. Было въ немъ что-то такое стихійное, первобытное и роковое, что я часто не могъ выносить его возл себя. Я удивлялся, какъ можетъ человкъ жить однми мыслями о нажив, одними экономическими соображеніями и рублевыми идеалами! Неужели въ его душ никогда не возникаетъ порывовъ, фантазій, увлеченій, не переводимыхъ на деньги? Этотъ здоровый, сильный человкъ, никогда не увлекался и былъ, повидимому, совершенно безучастенъ ко всему на свт, за исключеніемъ ничтожной частички явленій, составлявшихъ всю его растительную жизнь.

Мн иногда хотлось его чмъ-нибудь поразить или взволновать, но это мн ни разу не удавалось; прошибить его можно было только деньгами. Приходя ко мн пить чай или такъ посидть, онъ обыкновенно сейчасъ же принимался развивать планъ какого-нибудь предпріятія, съ котораго можно получить хорошую выгоду.

Съ нимъ длалось какъ-то холодно, тоскливо, пусто. Я по цлымъ часамъ не могъ придумать, что съ нимъ говорить.

здили мы съ нимъ нсколько разъ на ночевую, спали подъ открытымъ небомъ, около пылающаго костра, въ свт котораго трепетали тни сосднихъ березъ, но ни разу онъ не вышелъ изъ себя, всегда одинаково разсудительный и разсчетливый. Однажды мн пришло въ голову спросить его, слышалъ ли онъ когда-нибудь хоть одну сказку. Мы сидли на берегу рки съ удочками, возл насъ горлъ костеръ, вдали виднлся крутой берегъ противоположной стороны, поросшій густымъ кустарникомъ. Вода около насъ казалась багровой; таинственная тишина окружала насъ въ этомъ пустынномъ мст. Казалось, боле подходящаго мста для разсказовъ о темной старин нельзя было и придумать.

— Ишь чего придумалъ! Сказку!… Да я ни одной и не слыхалъ — какъ же я теб разскажу?

— Неужели ни одной не знаешь? — спросилъ я.

— Да на кой песъ знать-то мн эти глупости? — проговорилъ задумчиво онъ.

— И въ дтств никогда не слыхалъ?

— Чорта-ли толку въ сказкахъ-то? Слыхалъ отъ одного расейскаго посельщика, который по зимамъ у насъ живалъ, да забылъ ужь. Бывало, вретъ, вретъ онъ, даже смшно станетъ.

Спрашивалъ я у него, не знаетъ-ли онъ какого-нибудь разсказа про старину, какого-нибудь преданія, даже суеврія, но онъ съ неудовольствіемъ выслушалъ меня и подозрительно насупился.

— Говорятъ же что-нибудь про вашу деревню… Давно она основалась?

— А я почемъ знаю?… Стало быть, съ древнихъ временъ. Ддушка говаривалъ, что какъ теперь есть, такъ и было все допрежь…

— Не слыхалъ-ли какихъ преданій, воспоминаній о вашихъ мстахъ? Вдь остались же какіе-нибудь слды отъ вашихъ ддовъ?

— Да чему остаться-то? Жили и померли, и нту ихъ…

Петръ Иванычъ принялъ положительно недовольный видъ.

— Можетъ, псни какія сложили въ вашей сторон? — приставалъ я.

— Никакихъ псней у насъ не складывали. Двки вонъ поютъ — песъ съ ними! Баловался и я въ т поры, когда меня еще за виски драли; а теперь нтъ ужь, будетъ!

— Ни одной не знаешь?

— Да, можетъ, и знаю, да запамятовалъ.

— А ну, вспомни и спой, — попросилъ я. Но Петръ Иванычъ окончательно обидлся, думая, что я смюсь надъ нимъ.

Онъ дйствительно не плъ. Только разъ мн удалось слышать нчто, напоминавшее псню. Помню, Петръ Иванычъ куда-то халъ верхомъ и отъ времени до времени стегалъ лошадь недоуздкомъ; очевидно, онъ куда-то торопился, и душа не говорила въ его псн. Какія были слова — я не разобралъ, но за то мотивъ я не забуду. Это речитативъ, доведенный до утилитарной простоты. Кто слышалъ этотъ сибирскій речитативъ, тотъ никогда не забудетъ его; онъ похожъ на ворчанье человка, которому недосугъ выводить голосомъ зигзаги, на стукъ тяпки, которою рубятъ капусту, на чтеніе дьячкомъ псалтиря передъ тломъ покойника. Я потомъ часто слышалъ эти прямые, какъ палки, звуки, — ими плись искаженныя русскія псни, потому что своихъ псенъ сибирякъ не сложилъ. На меня он дйствовали особеннымъ образомъ: не вызывая ни тоски, ни радости, ни печали, ни хохота, он только изумляли меня, словно я слушалъ какой-то новый звукъ въ природ.

Скоро въ деревн завелось у меня много знакомыхъ, пріятелей и «дружковъ», и я понялъ, что Петръ Иванычъ былъ только крайнее выраженіе всхъ ихъ. Свои общія впечатлнія я скажу въ другомъ мст, а пока только замчу, что въ деревн я не нашелъ того, что искалъ. Прошли вка съ тхъ поръ, какъ поселился здсь русскій человкъ, но въ новой стран лучи знанія не озарили его темный умъ. Онъ ничего не создалъ, но лишь многое утратилъ. Мысли его спали непробудно. Поколнія смнялись поколніями, подобно листьямъ, но жизнь неизмнно шла по одному шаблону. Быть можетъ, современемъ нетронутыя ничмъ силы мужика сдлаются неизсякаемымъ источникомъ мысли и энергіи, а пока пусть онъ спитъ, ничего не зная, ни о чемъ не спрашивая. Жаль только вковъ, безполезно пропавшихъ въ темнот прошлаго…

Что въ особенности поражало меня въ Петр Иваныч — это полное отсутствіе любознательности, даже любопытства. Никогда, болтая со мной, онъ не спрашивалъ о чемъ-нибудь новомъ для него, ничмъ не интересовался. Когда я пробовалъ разсказывать ему что-нибудь незнакомое, онъ только звалъ. При этомъ выраженіе его длалось равнодушнымъ.

Разъ мы разговаривали съ нимъ о брат его, который служилъ въ солдатахъ. Петръ Иванычъ боялся его прихода и откровенно придумывалъ, какъ бы отдлаться отъ него, если онъ притащится и потребуетъ выдла имущества.