— А, должно, не скоро онъ придетъ, потому онъ у самаго Чернаго моря, — говорилъ мн Петръ Иванычъ.

— Въ какомъ же онъ город? — спросилъ я.

— Городъ-то я не помню ужь, а только знаю, что у самаго Чернаго моря, подъ Ташкентомъ.

— Разв Ташкентъ у Чернаго моря?

— А то гд же? У самаго моря и стоитъ, — упрямо возразилъ Петръ Иванычъ.

— Увряю тебя, что отъ Ташкента до Чернаго моря нсколько тысячъ верстъ.

— Чай, Черное-то море сполитично къ Ташкенту! — возразилъ Петръ Иванычъ, причемъ лицо его приняло безсмысленное выраженіе, какъ у человка, который сболтнулъ нчто для самого себя непонятное.

— То-есть, какъ это «сполитично»? — освдомился я.

— Да что ты присталъ со своимъ съ Ташкентомъ? Больно мн нужно разбирать Ташкенты-то эти!

Я ждалъ, что Петръ Иванычъ что-нибудь спроситъ у меня, но онъ всталъ и ушелъ отъ меня, раздосадованный. Всего жилъ я у него мсяца два, а потомъ перешелъ къ другому крестьянину. Но Петръ Иванычъ заходилъ нердко и туда ко мн; когда же я совсмъ перебрался въ городъ, то на нкоторое время потерялъ его изъ виду.

Только уже въ середин зимы про него прошелъ слухъ. Знакомые крестьяне изъ той деревни разсказывали мн, что къ Петру Иванычу пришелъ-таки солдатъ, котораго онъ такъ боялся. Между ними тотчасъ же возникли ссоры, перемежающіяся боле или мене сильными драками; солдатъ требовалъ части имущества, а Петръ Иванычъ оттягивалъ раздлъ. Еще разъ я и самого его увидалъ.

Пришелъ онъ ко мн, какъ къ старому пріятелю, затмъ, чтобы я написалъ ему на брата прошеніе въ губернское правленіе о лишеніи его наслдства — этимъ способомъ онъ надялся совсмъ искоренить брата.

— Ты мн напиши просьбу въ губернское правленіе, чтобы солдата прекратить, — говорилъ мн Петръ Иванычъ, ршительно диктуя текстъ прошенія. — Покойный нашъ родятель, царство ему небесное, при смертномъ час проклялъ этога солдата и ничего изъ имущества ему не благословилъ… У меня свидтели есть, вс знаютъ, что родитель лишилъ солдата доли, потому и въ т поры онъ былъ супротивникомъ и пьяницей, — больно обижалъ родителя! Вотъ ты такъ и напиши: молъ, пьяница, котораго родитель проклялъ и приказалъ ничего ему не давать, потому много онъ нашего добра распустилъ… Пиши: молъ, свидтели есть, какъ родитель лишилъ его благословенія, а духовное завщаніе не усплъ сдлать.

— Извини, я прошенія не стану писать, — сказалъ я сухо.

— Отчего? — удивился Петръ Иванычъ.

— Да, признаюсь, ты поступаешь нехорошо. Какъ же теб не стыдно родного брата гнать?

— Солдата-то? Да вдь онъ въ разоръ меня разоритъ! Ну, и притомъ же проклялъ родитель…

— Какъ хочешь, но писать просьбы я теб не стану. Да и безполезно. Никто не повритъ тому, что ты разсказываешь.

— Неужели никто? — живо спросилъ Петръ Иванычъ.

— Конечно, никто не повритъ. Лучше брось все и выдли брата.

Петръ Иванычъ задумался.

Съ тою же задумчивостью онъ ухалъ отъ меня. А вскор я услышалъ уже финалъ. Въ одинъ праздничный день между солдатомъ и Петромъ Иванычемъ произошла драка, во время которой Петръ Иванычъ проломилъ солдату голову насквозь. Солдата еле живого привезли въ городскую больницу, гд онъ нсколько мсяцевъ хворалъ. Тмъ временемъ Петра Иваныча посадили въ тюрьму, но онъ отъ суда откупился, продавъ чуть не весь домъ свой на подарки. Съ тхъ поръ я совсмъ потерялъ его изъ виду.

1883