— Ты, видно, пошёл не в отца, а в мать, — обращаясь к Аймурадову, как всегда, медленно, заговорил он. — Хоть отец твой за всю жизнь ни разу не надел незалатанного халата, он, бедняга, да будет ему земля пухом, слыл человеком рассудительным. Когда на соседей сваливалось такое вот тяжёлое, дело, он не хорохорился, как ты сейчас, а мог или не мог, но по мере сил своих старался помочь людям. И за это его любили. Уважали. Видно было — человек хочет делать добро. Что-то я не замечаю за тобой таких намерений…

Отец Аймурадова умер давно, и молодые не могли его помнить. Но зато весь Мургаб знал его мать, пронырливую сплетницу. Упоминание о ней было сейчас для Аймурадова, как прикосновение раскалённого железа.

— Ты, старик, знай меру! — пригрозил он. — Я не потерплю…

Но Илли Неуклюжий даже не посмотрел в его сторону.

— У меня к тебе просьба, Шасолтан, — сказал он. — Вот тут сидят мои сыновья Ахмед и Юсуп. Ни к чему им слушать то, что я сейчас скажу. Отпусти ты их, чего им здесь томиться. Пусть идут себе домой и отдыхают — им завтра на рассвете в поле. А мы тут без них кое-что обсудим.

Старик явно стеснялся говорить при парнях, и Шасолтан это сразу уловила. Она вопросительно посмотрела на Дурды Кепбана, на Реджепа Нуръягдыева, на Баймурада Аймурадова, на других руководителей колхоза. Все они, кроме Аймурадова, согласно кивнули головой.

— Что ж, молодые люди, идите отдыхайте, — сказала она Ахмеду и Юсупу. — Мы сегодня всё равно не будем ничего решать, а на заседание вас пригласим.

Братьям не пришлось повторять эту неожиданную весть о свободе. В следующее же мгновение их как ветром сдуло. Тогда Илли Неуклюжий заговорил снова:

— Похоже, что Шасолтан права. Разве тут вина детей? Дети, — чему их научишь, то они и делают. Я думаю, что нельзя винить и мать моих детей. Чего можно ожидать от старухи с коротким умом и длинной памятью на прошлое? Если уж кто тут виноват, то, наверно, я сам. Мне бы вовремя вмешаться в это сватовство, и ржавый топор остался бы нетронутым, и дом мой не был бы опозорен…

Сквозь открытое окно было слышно, как к правлению подъехала машина. В сумерках уже нельзя было определить — чья. Хлопнула дверца, донеслись какие-то распоряжения водителю, в вечерней тишине гулко прозвучали шаги.

— Кажется, районное начальство приехало, — прислушиваясь к голосам на улице, догадался Тойли Мерген.

И в самом деле, едва он это сказал, как в кабинет вошли Мухаммед Карлыев и Каландар Ханов.

Гости поздоровались, извинились за непрошенное вторжение и сели на предложенные им места рядом с председателем.

На некоторое время воцарилось молчание.

— Мы ненадолго, заглянули по пути. Не обращайте на нас внимания, — сказал секретарь райкома. — Продолжайте, пожалуйста. — Заметив, что Шасолтан замешкалась, он улыбнулся и добавил: — Кажется, мы угодили на заседание правления. Интересно, по какому поводу?

Шасолтан принялась подробно рассказывать о том, что произошло в семье Илли Неуклюжего.

Карлыев слушал и исподволь рассматривал Язбиби и Ильмурада. И у парня и у девушки были приятные лица, да и всем своим обликом они чем-то неуловимым подходили друг к другу. Что касается Ханова, то он даже краем глаза не повёл в их сторону. Вид у него был такой, будто ему вообще неохота слушать то, о чём здесь говорится.

— Вот что у нас произошло, товарищи, — закончила свой рассказ Шасолтан.

И сразу Ханов оживился. Он с важным видом откашлялся и спросил:

— Всё это понятно, но где же ваши герои с топором?

Аймурадов, которого распирало от желания поработать языком, не упустил подходящего момента.

— Их отправили баиньки! — ехидно усмехнулся он. — А то они не выспятся и Тойли Мерген завтра не выполнит план!

Ханов вопросительно посмотрел на Тойли Мергена, но тот промолчал.

«Этот человек меня игнорирует…» — подумал Ханов и, раздувшись от злости, чётко произнёс:

— Я у вас спрашиваю, товарищ Мергенов! Или вы не слушаете того, что здесь говорят?

— Я обоими ушами слушаю, — насмешливо ответил Тойли Мерген.

— Что же получается? — продолжал взвинчивать себя Ханов. — Сначала товарищ Мергенов пытается задавить трактором заслуженного человека, давнего члена вашего коллектива, а теперь норовит спрятать и выгородить преступника, покушавшегося на жизнь советского учителя!

Когда улёгся шум, вызванный этими словами, и смолкли протестующие голоса, снова напомнил о себе Илли Неуклюжий.