— Исключать его надо из колхоза, — устало заметила Шасолтан.

— Может быть, вы ещё объявите Тойли Мергену благодарность? — съехидничал Ханов.

— А что вы думаете? Следовало бы! — разозлилась Шасолтан.

— Та-ак! — хлопнул себя по колену Ханов. — Вот теперь вы сказали правду! Вот теперь вы, наконец, раскрыли свой облик! За критику исключить, а за самоуправство наградить! Интересно, как вы отнесётесь к такому ответу, товарищ Карлыев? — обратился он к секретарю райкома. — Смотрю я, они тут совсем распустились. По-моему, и старому председателю, и новому председателю следует немедленно влепить по строгачу. Если сейчас же не принять решительные меры, мы никогда не избавимся от скандалов в этом колхозе!

— Как у вас всё просто получается! — покачал головой секретарь райкома. — Выговоры — не цветы, чтобы их собирать и преподносить букетами. Так дела не наладишь.

— Но они же тут ничего не поняли!

— Ещё как поняли! — ответил Карлыев. — Если бы не поняли, не раскрыли бы нам своих секретов, не признали бы своих недостатков…

— Мне ваша тактика ясна!.. — замахал рукой Ханов. — Скажите прямо, что хотите всё сгладить — и точка!

— Знаете что, раз очередь дошла до меня, давайте этот разговор приурочим к более подходящему случаю, — сказал секретарь райкома и поднялся. — Что ж, товарищи, — обратился он ко всем, — из сказанного тут сегодня урок один — никогда не поступайтесь ни человечностью, ни интересами коллектива. Будьте здоровы.

Когда Карлыев и Ханов вышли из правления «Хлопкороба», был уж поздний вечер.

Провожая гостей до машины, Шасолтан спохватилась:

— Чуть не забыла, товарищ Карлыев. Всё хочу спросить у вас об одном деле. Вот вы говорили, ни в коем случае не поднимать целину, не прокопав дренажного коллектора. Ни гектара!

— Это не я говорю. Таково постановление правительства.

— В том-то и дело! Но когда товарищ Ханов ездил в пустыню, он отдал нашим механизаторам несколько иной приказ.

— Какой же?

— Он сказал: плюньте на коллектор и поднимайте побольше целины. Чьё распоряжение мы должны выполнять?

— Разумеется, правительства! — Карлыев протянул руку девушке. — Всего вам доброго!

Когда машина выехала из посёлка и помчалась по шоссе в город, Карлыев, сидевший рядом с шофёром, обернулся и спросил:

— Как это получилось, товарищ Ханов? Насчёт коллекторов.

— Я так распорядился не удовольствия ради. Колхозники не успевают, вот я и…

— Напрасно вы это сделали. Мелиорация — вопрос государственной важности. Прежде чем отдавать такой приказ, надо было хотя бы посоветоваться.

— С кем? С вами?

— Неплохо бы и со мной. А кроме меня есть бюро райкома. Поймите же, что земли, засеянные без дренажа, в лучшем случае будут пригодны год, от силы два, а на третий вместо хлопчатника покроются солью. Вы рассуждаете по принципу: пусть день, да мой! А нам приказано заботиться о многолетних и стабильных урожаях.

— А как быть, если сочетать и то и другое не удаётся?

На другой день в кабинете секретаря райкома спор этот разгорелся с новой силой. Но теперь уже не с глазу на глаз, а в присутствии Сергеева.

— Мы и без того потеряли немало посевных площадей, — продолжал втолковывать Ханову необходимость дренажа Карлыев. — И только по вине проходимцев, ничуть не заботившихся о земле я воде, а гнавшихся за личной славой!.. Вы знаете, с какими расходами связано оздоровление этих площадей?

— Уж не хотите ли вы сказать, что я тоже проходимец и гонюсь за славой!

— Я хочу сказать, что земля — народное богатство и если мы как следует не задумаемся над судьбою этого богатства, не позаботимся о его будущем, то, хотим мы того или не хотим, и вы и я, — все мы попадём в число таких проходимцев. И народ никогда не простит нам этого. Вот почему, товарищ Ханов, вам придётся поехать и самому отменить приказ, который вы дали.

— Я так и знал, что вы захотите меня унизить, — зло произнёс Ханов.

Сергеев, который с самого начала следил за спором молча, наконец, не выдержал:

— Товарищ Ханов! — спокойно произнёс он. — Почему вы обо всём говорите применительно к себе? «Я», «меня»…

— Законный вопрос! — поддержал Сергеева секретарь райкома и продолжал: — Ваша основная ошибка, товарищ Ханов, по-моему, в этом и заключается. А ведь времена безответственного своеволия давно миновали. И хозяйство теперь развивается на научной основе. Вот вы уже больше двух лет работаете председателем исполкома, так что пора бы вам осознать эту простую истину. Честно говоря, у меня иногда создаётся такое впечатление, будто вы слишком поглощены совершенно недостойной проблемой: кто должен занимать в районе первое место — Ханов или Карлыев? Я вовсе не хочу вас обидеть, но мне порой кажется, что ваша фамилия начинает оказывать воздействие на ваш характер. И ваше поведение на людях, и ваша манера разговаривать с подчинёнными, даже ваша привычка сидеть развалясь — всё это напоминает не столько советского работника и коммуниста, сколько грозного хана, высокомерного бека. Как ни смешно это звучит в наши дни, но вам хочется утвердить себя в качестве «хозяина района». Но ведь подлинный хозяин района — не вы, и не я, а народ. А руководят районом партийная организация и советская власть. Если вы не поймёте этого, вам всё труднее будет находить с людьми общий язык. Вот и наш вчерашний визит в «Хлопкороб» получился из-за этого не особенно удачным.

— Вы кончили? — гневно сверкнув глазами, спросил Ханов.

— Ещё минуту терпения!.. В последнее время я много думаю о вас. Вы человек энергичный и беспокойный. Вам словно неведома усталость. Вы способны за один день объехать весь район. Откровенно говоря, тут мне за вами не угнаться. Я и дня не выдержал бы в таком напряжении. Но при этом вы ни к кому не прислушиваетесь, никому не доверяете и стараетесь всё делать сами. Словом, товарищ Ханов, пора нам спокойно посидеть и по-товарищески, как коммунист с коммунистом, обменяться мнениями, чтобы понять друг друга. Иначе работать нам вместе с каждым днём будет всё труднее и мы только нанесём ущерб делу. Вот что я хотел вам сказать.