Алан собирался еще что-то сказать, но в этот момент в амбар ворвался Филипп, совершенно не замечая их присутствия. Он бросил седло на спину лошади и исчез без единого слова.

Мартин старательно притворился, что странное поведение отца его не волнует. С видимой небрежностью он перекинул удочку через плечо и охрипшим голосом произнес:

— Пока, Алан. Пошли, Генерал.

* * *

Мариль опустилась на верхнюю ступеньку лестницы после бурного взрыва Филиппа. Она закрыла лицо руками, но глаза оставались сухими. Все слезы выплаканы давным-давно. Сейчас ее заполняла только усталость. Когда же в последний раз она чувствовала что-то еще, кроме вечной усталости?

— О, Филипп. Что происходит с тобою? Что происходит с нами? — прошептала она.

В тысячный раз она попыталась точно припомнить, когда впервые заметила перемену в Филиппе. Когда он взглянул на нее со страхом, ненавистью, а не с любовью в глазах? Возможно, это случилось, когда Брент прислал чек, незадолго до Рождества, и Филипп рыдал в ее объятиях. И снова это повторилось в январе, во время приступа лихорадки.

— Ну ладно, слишком много надо сделать, нельзя рассиживаться весь день, — ослабевшим голосом произнесла вслух Мариль.

Она схватилась за дубовые перила и встала на ноги. В платье, свободно висевшем на худых плечах, она спускалась по лестнице, как старуха. Сойдя, Мариль повернула на кухню, решив посмотреть, что готовит на ужин Сьюзен.

— О! Мистер Монтгомери, я не видела вас, — вскрикнула она, врезавшись в него у задней двери.

— Извините, мэм. С вами все в порядке?

В его голосе прозвучала искренняя забота; руки задержались на ее плечах чуть дольше, чем было необходимо для удержания равновесия. Она взглянула в его смешное лицо и почувствовала странное облегчение.

— Со мной все хорошо, спасибо, мистер Монтгомери.

На лице Алана появилась его обычная кривая улыбка.

— Вам не кажется, что пора называть меня просто Алан? Мне хочется быть для вас другом.

— Да, конечно, вы — друг... Алан. И я действительно ценю все, что вы сделали для нас.

Он кивнул и отступил в сторону, давая ей пройти. У Мариль, когда она протискивалась мимо него, возникло странноватое чувство, что все стало не совсем таким, как было несколько мгновений назад.

* * *

Филипп гнал лошадь через поле, подкованные копыта животного колотили по красновато-желтой земле, выбрасывая комья глины. Сейчас Филипп каждый день проводил вот так несколько часов. Он хотел обогнать привидение на скакуне. «Оно» не могло звать его из-за грохота копыт.

Июль почти кончился. С того дня, как он стремительно вырвался из дома, Филипп ночевал в своем офисе в городе. Каждый день он ненадолго заезжал повидать детей, обычно оставаясь с ними на ужин. Конец дня он проводил, подготавливая бесполезные правовые сводки — бесполезные, потому что он был Повстанцем, а у власти находились янки, — или на лошади. Эти скачки стали единственным звеном, связывающим его со здравым умом, и, в минуты просветления, он осознавал это.

Солнце садилось, яркий оранжевый шар ослепительно висел за вырисовывающимися на его фоне деревьями. Он пришпорил лошадь, и они взлетели над забором. Филипп чувствовал власть над животным и упивался ею. «Почему я боюсь ехать домой?» — мысленно спросил он себя.

— Я не боюсь! — произнес он сквозь сжатые зубы и повернул лошадь в направлении «Спринг Хейвен».

Солнце быстро исчезло, Филиппу пришлось перейти на шаг. На вечернем небе засветились миллионы звезд, и он ощутил странную свободу. Ничто не преследовало его. Наконец ему стало легко, и он снова был в состоянии ясно мыслить.

Бедная Мариль. Прошла целая вечность с тех пор, как он был с ней вежлив. Их единственная за день встреча проходила натянуто и неприятно, Филипп постоянно искал свой призрак, Мариль наблюдала за ним. Она стала совсем изможденной за последний год. Когда же он видел ее улыбку или слышал смех — смех, бывший таким заразительным, когда они были моложе? Сегодня ночью он возместит ей все. Он будет просить у нее прощения. Он обнимет ее, займется любовью, и все станет так, как было когда-то.

Филипп молча скакал по полям, с каждым шагом к дому чувствуя себя сильнее. Сейчас безумие и темный туман отступили, и он почувствовал принадлежность к чему-то хорошему. Филипп знал в совершенстве свои земли, так что даже темнота ночи не сбивала его. Скоро он подъехал к жилищам наемных рабочих. Большинство из них стояли пустыми; негры настояли, что будут жить где-то еще, там, где смогут знать, что они свободны. Только Чарли и дядюшка Дэн остались на своем месте, да в одну из хижин въехал Алан.

Хижины вырастали перед ним сплошной темной линией. Филипп осмотрел подпругу и повел лошадь между ними, с тоской в сердце вспоминая время, когда это место бурлило жизнью, женщины склонялись над люльками, негритята бегали и смеялись вокруг. Старики покачивались на верандах, в то время как мужчины трудились на бескрайних акрах хлопковых плантаций. В его памяти не осталось ни нищеты, ни недостатка, ни отсутствия свободы. Он видел прошлое сквозь розовые воспоминания своего детства.

Дверь его дома открылась перед ним, и Филипп замер на месте, не желая ни заходить, ни отвечать на какие-либо вопросы. Он спешил к Мариль — сказать ей, что разум его просветлел, страхи исчезли, что сейчас...