Н. — О! Сразу понял. В общем, пей залпом.

Д. — сокрушённо. — Слушаюсь и повинуюсь, — выпивает водку, затем краснеет и дёргается.

Н. — Ну, а третье желание, сам знаешь, — выпивает свои полстакана.

Д. — исчезая в кувшине. — Слушаюсь и пови… ик…

Николай трёт стенку и вызывает джинна. Тот вылетает как пробка.

Д. — Больше не пью.

Н. — Ну надо же. Не пьёт он. Гхе… А что это, кстати, за колокольчики звенят, когда ты из кувшина вылетаешь?

Д. — Это вроде позывных, значит, я слушаюсь и повинуюсь.

Н. — А другую музыку нельзя поставить?

Д. — Куда поставить?

Н. — Куда, куда… Вместо позывных этих.

Д. — Это пожелание?

Н. — Да. Но только не теперь. Теперь тащи ещё бутылку.

Д. — Слушаюсь и это… Сейчас, короче, — хлопает в ладоши.

Н. — наливает в два стакана. — А ты откуда русский язык знаешь?

Д. — А я его совсем не знаю.

Н. — не поняв. — Нет знаешь. Как бы ты со мной разговаривал, если бы не знал?

Д. — Я говорю на том языке, на котором думает господин.

Н. — Значит, если бы я был китайцем, ты бы говорил по-китайски?

Д. — Ну да.

Н. — А если бы я был зимбабвийцем, то…

Д. — Ага, по-зимбабвийски.

Н. — Во класс! Мне бы так!

Д. — Второе желание?

Н. — испуганно. — Не… Если я столько знать буду, ещё чего доброго с ума спячу, — оглядывается. — Глянь-ка, уже совсем стемнело.

Д. — Сделать день?

Н. — Нет, не надо. Лучше на стол накрой, а то, в натуре, сидим с одним огрызком огурца на двоих. Что мы, нищие, что ли?

Д. — Конечно не нищие, — хлопает в ладоши и на столе появляется всевозможная закуска. — Кушать подано. Каково третье желание?

Н. — Пожелания не будет. Будет деловое предложение. Предлагаю выпить за знакомство. Хочешь, пей, не хочешь, не пей. Но смотри, обидишь меня, пеняй потом на себя.

Д. — Пожалуй, выпью, — пьёт.

Н. — Теперь в кувшин. И сразу первое пожелание, как выбираться будешь. — Музыку смени.

Д. — Так нельзя. Нужно сначала меня из кувшина вызвать, а потом желание говорить.

Н. — Можно. Как это нельзя?

Д. — машет рукой. — А… Да ладно… Можно, — прячется в сосуде.

Николай вызывает джинна вновь. Звучит арабская мелодия, и Сулейман выбирается из кувшина.

Д. — Салам алейкум.

Н. — Шалом. Чёй-то мне энтот джаз тоже не шибко по душе. Можешь чего-нибудь душевного сделать? А то я, кажется, захмелел малость.

Д. — шатаясь. — А меня, вроде, и не берёт совсем. Чего душевного?

Н. — Ну, например, такую, — затягивает. — Дело было во вторник…

Д. — ставит себе табурет возле стола, садится, подпирает голову руками и повторяет. — Во вторник…

Н. — На седьмом километре нас собачки догнали…

Д. — Догнали…

Н. — Могёшь эту мелодию присобачить?

Д. — Раз плюнуть, — хлопает в ладоши.

Н. — Вот это другое дело. Я вижу, ты мужик, что надо. Тебя бы к нам, в Сибирь.

Д. — Сейчас?

Н. — Нет, после как-нибудь. Сейчас знаешь, что я хочу? Вот ты меня всё змеями пугал. Покажи, где они тут водятся? Кобры или как их там?

Д. — О, кей, — хлопает в ладоши. Окрестности начинают кишеть змеями.

Н. — залазит на стол. — О, блин… Страсти-то какие. Надо бы выпить.

Д. — Всё, я завязал, — отшвыривает одну из кобр подальше от стола.

Н. — Развяжем. Слушай моё пожелание. Берёшь, где хочешь, ещё одну бутылку водки и выпиваешь из горлышка.

Д. — резво вскакивая. — Это третье и последнее желание.

Н. — Ага. Да только ты меня не дослушал. Пьёшь у себя в кувшине. Действуй.

Джинн секунду соображает, а потом исчезает в сосуде.

Н. — брезгливо всматриваясь в темноту, продолжает сидеть на корточках на столе — Ух, гадюки подколодные… Глаза б мои на вас не смотрели, — трёт стенку кувшина, вызывая джинна.

Звучит музыка, но Сулейман не выходит.

Н. — заглядывая в горлышко. — Эй, Сулейман-оглы, слышишь меня?