В нее можно было пролезть, если суметь допрыгнуть.

— Ну и что? — рассудил я спокойно. — Дыра, она и есть дыра, а значит, может оказаться просто нишей и из которой не будет выхода, или окажется, что это зал, который закончится через пару метров.

Не отводя глаз от дыры, чтобы она внезапно не исчезла, я нашарил за спиной мешок, вытащил из него каравай хлеба — точнее то, что от него осталось после падения в воду — и позавтракал этой мерзкой сырой массой, выковыривая ее из запасной рубашки.

Все, что у меня еще осталось, я спрятал на груди, чтобы хлеб согрелся и подсох на моей горячей коже.

Потом попил воды из фляжки, запивая эту мерзкую смесь из размокшего хлеба, затем наполнил емкость доверху водой из озера, словно зная, что обратно уже не вернусь.

Причем сделал это довольно своеобразно: пятился спиной к воде, не отводя глаз от дыры, наклонился, не глядя, сунул руку с фляжкой назад, а потом так же взял обратно, взболтнув перед ухом, проверяя, действительно ли она наполнилась доверху.

Если бы кто-то мог видеть меня со стороны, наверняка решил, что я исполняю какой-то религиозный обряд, а вверху стоит статуэтка моего божка. Только увидеть меня никто не мог, слишком темно, только холодное лезвие моего меча светилось неровным светом.

Я вернулся к стене, повесил фляжку на ремень.

Вряд ли стоило это делать, поскольку я из-за этого становился толще, но по-другому ее легко потерять или разбить.

Теперь требовалось исполнить самое трудное. Убрать меч в ножны. Из-за этого оказаться сразу же в темноте. Допрыгнуть и зацепиться за край дыры, подтянуться и залезть.

Это было тяжело, мои руки отказывались загнать меч в ножны. Сначала мне пришлось себя долго уговаривать, чтобы усилием воли загнать проснувшийся во мне дикий страх перед темнотой. Когда мои руки меня послушались, я забросил меч в ножны. Синий мерцающий свет исчез.

И тут же прыгнул в темноту, отчаянно маша руками, чтобы ухватиться за что-нибудь. Первая попытка оказалась неудачной — больно приложился лбом к камню и отбил руки. Вторая и третья стали повторами первой, на лбу набухла шишка, которая прорвалась, и по лицу побежала струйка крови.

Если бы я не был уже в отчаянии, то точно бы пришел в это состояние. Долго прыгал, уже ни на то не надеясь и даже понимая, зачем это делаю, пока не зацепился за что-то, подтянулся, лег на камень и закрыл глаза в полнейшем изнеможении.

Радости не было никакой, как и ощущения победы, голова болела, по лицу текла кровь. Ноги и руки дрожали, хриплое дыхание рвалось из груди. Единственное, что хорошо было в моем состоянии — страх пропал. Его заменило отчаяние. Безразличие. Ощущение пришедшей смерти, которая стояла где-то за моей спиной, терпеливо дожидаясь, пока я перепробую все варианты и на этом успокоюсь. Тогда она тихо прижмет меня к своей груди, нежно поцелует, высасывая душу и уйдет, оставив лежать на камнях мертвое тело.

Может для того чтобы не доставить ей такого удовольствия, даже не отдохнув, едва переведя дух, я вновь пошел куда-то в темноту, вытащив меч и протянув его вперед.

Шел мрачно, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться — все равно впереди ничего нельзя было разглядеть.

Ход оказался довольно высоким, стены были неровными, иногда расширяясь на пару метров, но после этого снова сближаясь. Скоро он вывел меня в большой зал, я прошел по нему вдоль стены в поисках продолжения и нашел широкую арку, похожую на огромный туннель. Потом и этот ход снова сузился, и я вышел в огромный зал, где долго бродил, боясь пропустить выход, затем пошел дальше.

Я шел и шел, уже не веря в то, что эта пещера когда-нибудь закончится.

У меня и раньше было немного шансов выжить, а теперь их с каждым шагом становилось все меньше и меньше. Я просто ощущал холодной с вздыбившимися волосками кожей, как исчезает во мне надежда, уступая место отчаянию.

Скоро у меня возникло стойкое ощущение, что все ходы ведут меня куда-то вниз, и с каждым шагом я все больше удаляюсь от поверхности, а значит, вряд ли еще когда-нибудь увижу багровый свет родного светила.

Будущее мне представлялось мрачной каменной ямой, куда я упаду, переломаю себе ноги и руки, там я буду умирать в стонах и собственной рвоте.

Остановиться мне не давала нелепая проснувшаяся во мне гордыня, поэтому я двигался дальше и дальше, несмотря на остро ощущающуюся усталость.

Я знал, что умру, и старался это оттянуть, хоть и не понимал зачем.

Для меня смерть всегда была связана с болезнью — человек лежит и медленно умирает. А если не лежит — значит не умирает. Поэтому я собирался идти до тех пор, пока не откажут ноги, и не упаду.