– Я, вообще-то, уже оделся, домой собирался. У нас глубокий вечер, рабочий день давно закончился.

– У нас с вами, что вечер, что день, что ночь – служба одна. А дело особой важности. Мы эту группу давно отслеживаем. Правда, раньше без убийств обходилось, но золото уходило от вас через Северный Кавказ в Грузию и оттуда возвращалось уже в виде оружия. Теперь вы понимаете, насколько это дело важное? Это не ваши две статьи УК. Как я понимаю, вы можете предъявить им только сто пятую [25] и двести девятую [26]

У нас в дополнение к этим статьям идут и двести двадцать вторая [27] , и двести пятая [28] , и двести двадцать седьмая [29] и еще прицепом куча статей. Значит, планы свои на вечер основательно подкорректируйте, позвоните домой и сообщите, что задерживаетесь. Пока я с вашим начальством буду беседовать, вы материалы подготовьте, чтобы потом время не терять. Я понятно объяснил?

Низкие голоса обычно бывают добрыми, но в завершающей фразе подполковника откровенно прозвучали стальные нотки. Ткачук не шутил и, кажется, чужие шутки воспринимать был не склонен.

– Понятно, товарищ подполковник. Будет команда, я перешлю. Гриф ставить?

– Хорошо, что напомнили. А я размахнулся! Электронную почту… Обязательно. И даже не «для служебного пользования», а гриф «секретно». Отправлять будете через шифровальный отдел. На мое имя. Наш шифровальщик мне доложит. До связи…

Ткачук положил трубку, а старший лейтенант страдальческим взглядом посмотрел на ждущего его у двери майора Лохматого и стал раздеваться…

– И что ты думаешь? – спросил майор Лохматый после того, как Василий Иванович пересказал ему содержание своего разговора с подполковником из «Альфы». – Они в самом деле свое следствие ведут или просто «крышуют» ингушей?

– Если приказано поставить гриф «секретно», значит, я должен отправить документацию, которая имеет строгий учет. Кто будет требовать отправлять с таким грифом, если это дело неофициальное? Их, думаю, проверяют не меньше, чем нас. Документы строгой отчетности могут быть приобщены только к делу, имеющему такой же серьезный гриф секретности. Думаю, что опасения наши напрасны. Но вот как-то требуется теперь отшить от нас полковника Ладейщикова. Он же, как клещ бумажный, ему тоже все документы подавай.

– А прямо так и отошьем. Скажем, вся документация с грифом «секретно» затребована Москвой без оставления копий.

– А что, есть такая формулировка – «без оставления копий»?

– Долго ли формулировку придумать! Что Следственный комитет понимает в наших формулировках! Ладно. Ладейщикова я на себя беру. У меня получается с ним разговаривать. Сейчас сразу и позвоню, надеюсь, не спит еще. А ты пока подготовь документацию. Протоколы и… Короче, сначала спроси самого этого… Ткача…

– Ткачука.

– Ткачука… Спроси его, нужен ли ему видеоматериал по несанкционированному допросу со скополамином. У них тоже такие допросы применяются, я знаю, мне говорили, и даже более широко, чем у нас. Они сразу на операции, бывает, выцепят кого-то, вкатят дозу и допрашивают.

Майора прервал телефонный звонок по внутреннему телефону, но не по «красному».

– Кого еще несет! – проворчал майор и только после этого снял трубку. – Слушаю…

– Это вы, товарищ майор?

– Я, я. Майор Лохматый. Кто это?

– Лаврушкин.

– Да, Игорь Леонидович, слушаю вас. Опять что-то случилось?

– Опять случилось, товарищ майор… – Голос фельдшера был глухой, словно он из-под воды разговаривал.

– Что там у вас?

– Заключенный… Пятая камера…

– Кто там, в пятой камере?

– Этот самый. Мой крестник. Гортанов…

– Что с ним?

– Удавился.

– Как так? – выскочил из-за стола Лохматый. – Как недосмотрели? С него что, ремень не сняли?

– Сняли. Он умудрился как-то свои джинсы на полосы разорвать. Сделал веревку и удавился. До утра бы не обнаружили. Я в туалет ходил, дай, думаю, в глазок загляну. А он висит на трубе отопления. Труба-то под самым потолком.

– Я понял. Актируйте…

– Я что звоню-то… Экспертиза будет. След укола в вену у него явственно виден.

– Может, он кололся перед задержанием, откуда мы знаем?

– Анализ сделают.

– Скополамин анализом определяется?

– Он уже разложился. Как только разложился, действие препарата прекратилось. Но в крови остаются остатки психотропных веществ.

– А наркота всякая – это что, не психотропные вещества? И вы знаете все психотропики, которые всякая шваль себе колет?

– Вообще-то, конечно…