— Мне бы этого не хотелось, — мгновение спустя сказала она.

 — Порой дело не только в нашем желании, Бекка.

 — Несомненно.

Он обернулся, и она увидела в его глазах первую вспышку раздражения.

 — Отлично, может, мы можем изменить отношение.

 — Порой дело не только в нашем желании, пап.

Он уставился прямо на нее.

 — Несомненно.

От этих слов она вздрогнула.

Взгляд он не удерживал долго, а снова посмотрел на дверь, и его голос стал тише.

 — Я серьезно. Иди, одевайся. Я не на работе до часа.

Прекрасно.

Но теперь он опять смотрел на нее, и она почувствовала его неуверенность. Это означало, что он беспокоился. Она могла бы отказаться прямо сейчас, и он бы ничего не смог изменить. Но у нее возникло четкое ощущение, что ее отказ ранит его.

Ее не должно было это беспокоить. Он этого не заслуживал.

Но она беспокоилась.

 — Хорошо. — Она сделала паузу. — Но сначала мне нужно принять душ.

 — Не торопись. Мне еще нужно докрасить лепнину.

Он отодвинулся, чтобы она могла пройти в дом через дверь.

Но на полпути она остановилась.

 — Кстати, а что там было написано?

Он уже повторно окунал кисть в краску.

 — Где написано?

 — На двери.

 — Ничего не было написано. Просто дурацкое детское подобие рисунка.

Ничего не было написано. Облегчение немного ослабило чувство вины. Независимо от того, как она относилась к отцу, ей не хотелось, чтобы он прочитал, что какой-то «глупый ребенок» считал его маленькую девочку шлюхой.

Он провел кистью по краю банки, снимая излишки краски.

 — Хотя для Хэллоуина немного рановато.

Она не уловила мысль.

— Хэллоуина?

Он взглянул на нее.

 — Разве мама не сказала тебе?

Когда она покачала головой, он потянулся к дверной ручке, очевидно, желая вернуться к покраске до того, как краска потечет с кисти.

 — Ну да, они нарисовали пентаграмму.

Затем он захлопнул дверь, оставив ее стоять в коридоре с открытым ртом и смотреть в никуда.

Бекке хотелось броситься домой к Крису и потребовать у него ответов.

А вместо этого ей приходилось терпеть демонстрацию телефона в «Веризоне» посреди торгового центра, проводимую парнем не на много старше нее самой. Боже, она и так знает, как отправлять сообщения. Разве они не могут просто провести оплату по отцовской карте, чтобы они с Беккой могли уже, наконец, убраться отсюда?

Когда, в конце концов, продавец ушел, чтобы запрограммировать телефон, ее отец облокотился на прилавок и посмотрел на нее.

 — Все нормально?

Она не могла перестать думать о пентаграмме на двери. Это сделал Тайлер? Сет?

У них был пистолет, и при этом они знали, где она живет?

Она пожала плечами и стала ковырять ногти.

 — Тебе нравится телефон? — спросил он.

 — Да, хороший.

Он был отличным. Лучше, чем ее прежний, с доступом в интернет и клавиатурой, вместо лишь десяти цифр спереди.

 — Не хочешь рассказать мне, что тебя беспокоит?

Да. Хотела бы. Ей было все равно, кто будет слушать, но ей нужно было высказаться кому-нибудь и спросить, что делать. Если бы он спросил дважды, вполне возможно, что она так и сделала бы.

Она съежилась и уставилась на стену с защитными чехлами.

 — Нет.

 — Справедливо.

Вот и решили. Она подвинулась, чтобы водить пальцем по оторванному краю договора об обслуживании, прикрепленного к прилавку, пока не вернется продавец.

 — Бекка, все то, что произошло между мной и твоей матерью... думаю, у тебя неправильное...

 — Господи, папа. — Конечно же, он думал, что все дело в нем. Поэтому она обернулась, чтобы посмотреть на него. — Да ладно? Серьезно?

 — Полегче, — мягко сказал он, давая ей понять, что она заговорила слишком громко. — Я просто пытаюсь поговорить с тобой.

Бекка нахмурилась.

 — Я не собираюсь выслушивать твою историю о том, почему ты бросил маму. И вдобавок меня. Посреди торгового центра или еще где.

Он отшатнулся назад, оставляя между ними дистанцию.

 — Четко и ясно, Бекка.

Она зашла слишком далеко. Это было написано на его лице, видимое напряжение, которое делало его взгляд жестким, пока он изучал стену позади касс. Он больше ничего не сказал, и ее комментарий так и повис в воздухе.