Виттар был жив. И род Красного Золота по-прежнему славен.

Война шла долго, кроваво, но закончилась. И альвы на самом деле ушли, правда, остались полукровки и прочий мусор, но Гаррад не сомневался: эту проблему решат.

– Это теперь наша земля, – сказал он как-то, глядя на Одена сквозь призму коньячного бокала. – За нее кровью плачено.

Во взгляде его читалось то, что Гаррад не решился бы озвучить: Оден не воевал.

Он просто исчез, а потом вернулся.

Был в плену?

Так говорят… но можно ли верить всему, что говорят? Оден ведь здоров, ну почти здоров, и разве это само по себе не подозрительно? Еще и альва…

Пожалуй, приказ разведки Гаррад исполнил с чувством глубокого внутреннего удовлетворения и потому был так любезен в тот вечер. Очередная партия и проигрыш – Оден давненько уже шары не гонял; коньяк, камин и кофе. Неторопливый разговор о том, что, по слухам, Перевал должны открыть, как только закончат переброску драконов… Оден не слышал о драконах?

О нет, не живых, железных. В последний год войны появились еще те твари, но полезные, тут уж ничего не скажешь. По воздуху-то порой проще пройти, чем по земле…

Он говорил о воздушном мосте, связавшем обе стороны гор. О крыльях, что заслоняли солнце, о гроздьях стеклянных шаров, в каждом из которых пряталось пламя исконной жилы… об огненном дожде, летевшем с неба… о пылавших предвечных лесах и городах, которых не стало…

И гулкий рокочущий бас Гаррада убаюкивал.

Оден попытался стряхнуть сонливость.

Не вышло.

И очнулся он в этом месте, чем бы оно ни было. На тюрьму оно походило слабо, скорее уж на лечебницу для душевнобольных. Одежда, чистая, но простого кроя, ко всему лишенная ремней и пуговиц, подтверждала догадку.

Вечером подали ужин, почти роскошный, вот только посуда была из тонкой глины, а мясо заботливо нарезали на маленькие кусочки, и есть его полагалось ложкой. Военная же выправка санитаров, присутствовавших при трапезе, окончательно уверила Одена, что дело он имеет с разведкой.

Он не стал отказываться от ужина, равно как пробовать охрану на прочность. Вероятнее всего, эту пару страховали, а попытка к побегу даст повод задержать Одена на более длительный срок.

– Будьте добры, передайте вашему начальству, что на мою женщину распространяется защита моего рода. И любая попытка причинить ей вред будет воспринята мной как личное оскорбление.

Тот из пары, который повыше, ответил едва заметным кивком: предупреждение услышано и принято во внимание.

Не тронут. Напрямую – не тронут. Побоятся связываться, потому как если бы было у них на руках что-то действительно серьезное, то не стали бы устраивать игры в больницу. Значит, просто проверка.

Это нормально.

Надо просто переждать. Оден неплохо знает методы работы. Несколько дней взаперти, когда кажется, что про тебя все забыли. Душевная беседа. Скрытые угрозы. Обвинение, основанное на домыслах, – с реальными, подтвержденными фактами работали по другой схеме. Предложение подумать.

Еще пара бесед.

Ведро грязи, которое придется проглотить.

Но в конце концов – дверь, открытая вроде как нехотя. И ощущение, что выпустили исключительно по недоразумению.

Оден староват для подобных игр. А вот Эйо, доверчивый ребенок, наверняка перепугается.

Что ей скажут?

Ничего хорошего. Разделение. Дезинформация. И как призрачный шанс выжить – полная откровенность. Она расскажет обо всем, но этого будет мало, им всегда мало. И добрый следователь предложит хорошенько подумать…

Проклятье.

И ведь бессмысленно кричать, требовать свободы, трогать санитаров… они сильнее, а неадекватное поведение – хороший повод затянуть «лечение».

Оден ждал.

Дождался.

Вероятно, этот кабинет и вправду принадлежал врачу, поскольку создавать декорацию столь сложную было бы чересчур накладно, да и лишено смысла. Табличку с двери сняли и убрали рамки с дипломами – на выгоревших обоях остались более темные пятна характерной прямоугольной формы. Прочие же предметы пусть и не были безлики, но и напрямую на хозяина не указывали.

Оден осмотрелся, отмечая некоторую тяжеловесность мебели, добротной, вероятно сделанной многие годы, а то и десятилетия тому назад. Массивные книжные шкафы. Стол. Кушетка. Пара кресел.

Высокая стойка, на которой висел плащ.

Зеркало задернуто полотном.

А вот окно не завесили, но вид из него открывается самый обыкновенный: газон, расчерченный линиями дорожек, кусты и аллея, по которой медленно катит двуколка.

Лето в разгаре.

Но в кабинете так же холодно, как в его камере.