Шрифт:
– …пробивай…
– …контур нестабилен! Закрываем… покинуть зону…
Грохот оглушал. Тора слышала знакомые хлопки, треск, скрежет. И когда все же решилась открыть глаза, то увидела черный мундир охранника. И еще колонну, которая медленно рассыпалась на куски. Она вдруг поняла, что сам дом, старый надежный дом, рушится.
Охрана выбила двери. В лицо пахнуло жаром.
В воздухе кружились искры.
А Тора вспомнила, где слышала прежде этот утробный рокот, что доносился из-под земли: в Каменном логе. Так звучали молодые жилы, прорываясь к поверхности.
– Жила…
Кто-то закричал.
И, кажется, еще заплакал. Возможно, что сама земля – ей было так жарко. И цветы сгорали, превращаясь в пепел. Тора хотела вырваться, но ее не отпустили.
С протяжным стоном сползала крыша, и стена осела на ребрах колонн. Сыпались камни, подымая тучи не то еще пыли, не то уже пепла. Жила же рвалась на свободу.
– Отпустите… – Торе нужно было найти мужа.
Но ее не услышали. И не выпустили.
Гвардеец бежал, нес ее прочь, не понимая, что спастись все равно не выйдет. Если жила прорвется, то неважно, как далеко он убежит. А Тора должна увидеть Виттара.
Ее передали из рук в руки.
И снова.
И остановились все-таки среди яблонь, листва которых стремительно желтела. Слева и справа встали черные тени. Стальной клин охраны отрезал Тору от мира.
До нее доносился лязг. Грохот. Чей-то вой, переходящий в скулеж.
Сквозь дым воняло кровью.
– Не надо смотреть, леди, – сказали ей и прижали голову к жесткой ткани, еще пуговица с короной впилась в щеку. – Не надо…
Все стихло в один миг. И когда Тора скинула слишком уж заботливую руку, то увидела, что тот мир, цветочно-солнечный, исчез. Розы. Дорожка. Арки…
Ей позволили встать на ноги. И удерживать не стали. Тора шла по черной земле, зажимая царапину на щеке рукавом. Охрана держалась рядом, но не мешала.
Пепел… сажа… мертвецы… много мертвецов. Скамьи перевернуты. И беседка рухнула.
Лучше на беседку, чем на мертвецов… Но Тора должна убедиться, что Виттара среди них нет.
Как хорошо, что Виттара среди них нет.
– Тора? Тора, девочка моя, ты цела? – Он был черен и страшен.
Дымом пропах.
И кровью.
Цела. Только вымазалась, кажется… и стекло лопнуло.
Шрамы останутся.
– Цела… – Дрожащие пальцы Виттара гладили щеку. – Цела… хотя бы ты… не смотри на него.
Тора хотела бы отвернуться.
Столько лет прошло… Белая кожа. И волосы белые, разлетевшиеся прядями по пепельному ковру. Вывернутая рука. Да и само тело неестественно переломано, почти перекушено пополам. Равновесие черного и белого нарушает красная-красная кровь.
– Я дурак… – Виттар прижимал Тору к себе. – Если бы ты знала, какой я дурак…
Чуть дальше, за рухнувшей беседкой, лежал золотой пес. Он был огромен и страшен.
– Поверил, что могу все изменить…
Пес поднял голову и завыл.
Глава 39
Дети войны
Главное – не споткнуться.
Не упасть.
Не наступить на подол собственного платья. И чтобы шлейф не зацепился за какую-нибудь коряжину, с моей-то удачей. Зачем я вообще на шлейф согласилась? И на плечи открытые… И не следовало отказываться от корсета, пусть и неудобный: а то корсаж зашнурован плотно, но ощущение такое, что стоит выдохнуть – и платье съедет.
Позор.
И ладно если бы только мой позор. Свой я переживу как-нибудь…
– Выше нос, – подсказывает Брокк, в руку которого я вцепилась и не уверена, что смогу пальцы разжать. – Ты красавица.
Верю.
Надо мной все утро колдовали, причитая, что времени мало. Заворачивали, разворачивали, натирали, вытирали, мыли, терли до одурения, до покрасневшей кожи, которую успокаивали какими-то маслами. Стригли, завивали раскаленными докрасна щипцами, и я задыхалась от запаха паленых волос.
Скрепляли локоны шпильками. Поливали особыми патентованными средствами…
И когда наконец отступили, я поняла, что время пришло.
– Посмотрите. – Меня подвели к огромному зеркалу. – Разве вы не прекрасны?
Не знаю.
Я вообще не уверена, что это мое отражение. Протягиваю руку, касаясь стекла и собственных пальцев по ту его сторону. Сквозь шелковую перчатку прикосновения не ощутить, и это меня пугает.
Та, в зеркале, похожа на меня.
Белокожа. Светловолоса.