– Зачем возвращаться, Эйо? – Мать-жрица не пытается меня остановить. Она просто идет следом. Вереск громко хрустит под ее ногами, будто не стебли травяные – кости ломаются. – Кого ради?

Пес плакал.

– Ты ушла из храма, испугавшись боли, но разве ее в твоей жизни стало меньше? Вспомни…

Помню.

Прятки на крышах и чужой враждебный город, где каждый человек виделся мне предателем.

Ворота и дорогу за ними, призрак свободы. И голод, отупляющий, выматывающий. Дожди и грязь… первые заморозки и белые пальцы. Подводы. Костры. Я пробиралась ближе.

– А они тебя прогоняли. Люди трусливы, верно? Сколько раз в тебя швыряли камнями?

Случалось и такое. Камни – не самое страшное, что встречалось на дорогах войны.

– Тебе приходилось обирать мертвецов… воровать…

Творожистый туман был влажен. Он оседал на ткани, пропитывая ее, делая тяжелой. Особенно шлейф. Волочившийся хвостом, он сделался неподъемен и прочно осел на острых копьях вереска.

– Тебе лгали. Тебя использовали. Пытались убить.

– Нож!

Рукоять была в крови жрицы, но меня волновало не это. Лезвие застряло в ткани.

– Так зачем ты бежишь, Эйо? Кто тебя ждет?

– Брат.

– Неужели? Разве он не обещал, что защитит тебя? Но чего стоило это слово?

Я режу, пилю, и металл со скрежетом раздирает шелк. Тяжело. Но если не справлюсь, останусь здесь навсегда.

– Король приказал, и… – туман отступает перед Матерью-жрицей, – и он отдал тебя. И отдаст снова, Эйо. Ты больше не нужна. Не женой. Любовницей – возможно. Игрушкой. Твой брат сам подыщет нужные слова, уговорит…

Отбросив нож, я цепляюсь за края разреза и рву шелк.

– Неправда. Брокк любит меня.

И любил всегда.

– Ты так уверена? – Мать-жрица облизывает узкие губы.

– Уверена.

Я ведь только сейчас поняла, что его бросили. Отец умер. А мать ушла, предпочла новую семью. Дед… дед был ворчливым и упрямым, наверняка требовательным. И Брокку вряд ли приходилось легко.

Он мог бы возненавидеть меня.

А вместо этого полюбил.

Он искал там, за Перевалом. И когда нашел, прятал в доме, хотя думал, что разведка идет по пятам. Или не думал о разведке вовсе.

Он сохранил ту мою детскую комнату. И создал новую, такую, которая понравилась бы мне, с большими окнами и подоконниками, на которых хватило места гиацинтам.

Он сделал для меня дракона.

– Но пойдет ли против воли короля? – Мать-жрица протягивает туману руки, позволяя целовать длинные мертвые пальцы.

– Не пойдет. Я не позволю.

Долги рода надо отдавать.

– Это очень благородно, маленькая Эйо… но надолго ли хватит твоего благородства? Одно дело – принять решение, и совсем другое – исполнять его… изо дня в день… ты готова?

Ей-то какое дело?

Еще надеется отговорить меня? Не выйдет. Иду. Сквозь туман, который становится вязким, плотным. Сквозь шепот, который стоит в ушах, заглушая голос пса.

Он все-таки приближается… идет навстречу.

– У меня есть Оден.

– Неужели…

Туман съедает обрывки ткани. И я, споткнувшись в сотый, наверное, раз, снимаю туфли, бросаю их туману, как кость собаке… той самой собаке, которая воет, умоляя вернуться.

– Сколько раз он ранил тебя? Его обещания – чего они стоят, Эйо?

Вереск ранит.

Здесь нет боли, но я чувствую, как стальные стебли режут ноги. И туман норовит зализать эти раны. Он мягок и нежен. Стоит ли бежать?

Бегу.

– Снова и снова… – Туман говорит со мной голосом Матери-жрицы. – Ты отдала ему все.

Это был мой выбор. А теперь я хочу вернуться.

Мы столько всего не успели… Не важно, что ждет впереди, но я хочу жить.

Вой перешел в скулеж.

И где-то рядом, совсем рядом… ближе, чем был еще мгновение тому назад.

Эта собака бестолковая следом идет и не отступит.

– Ты больше не нужна там.

Нужна. Иначе меня бы отпустили.

– Остановись, глупая девочка! Разве тебе мало было боли?

Боль?

Я буду помнить о ней, но… не только о ней.

Еще о солнце, которое пробивается сквозь полог листвы. И о запахе хвои. О весне с ее первыми дождями. О грозах и молниях.

О родниках.

О настоящем, живом вереске, запах которого дурманит. Пчелах… жаворонке, гадюке, и что там еще было? О травинке, щекочущей нос. О светлых, почти бесцветных глазах, которые научились видеть.