Склоняясь надо мной, Оден поправляет одеяло:

– Ты моя радость.

Он уходит. Впервые – настолько далеко, что я не слышу. Лежу. Притворяюсь спящей. Сжимаю уже не рубашку, но угол подушки, испытывая одно желание – спрятаться под одеялом с головой.

Главное – не заплакать.

И у меня выходит.

Слушаю часы. И стрекот сверчка под половицей. Время тянется и тянется… Со скрипом открывается дверь, и Брокк садится в изголовье кровати.

– Эйо, проснись. Нам пора…

Он помогает мне сесть. Вытирает лицо влажным полотенцем. Горничную, сунувшуюся было помочь, отсылает. Стянув ночную рубашку, относит в ванну.

– Потерпи, родная. – Брат поливает меня теплой водой, а потом бережно укутывает в махровую простыню. – Знаю, что ты порталы не любишь, но так быстрей.

И безопасней. Но все равно порталы ненавижу.

Я устраиваю голову на его плече:

– Брокк… я тебя люблю.

Мне еще сложно говорить, но я должна, вдруг случится еще что-нибудь и я не успею.

– Знаю, Хвостик. Закрой глаза.

Закрываю. Спать хочется вновь, и сильно.

Меня несут.

Укачивают. Брат напевает колыбельную, какую-то совершенно дурацкую колыбельную… я улыбаюсь. А потом давлюсь слюной.

– Уже все, скоро пройдет. Дыши ртом. Вот умница… с возвращением, Эйо.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Я дома.

Снова.

В комнате с огромными окнами, которые сегодня затянуты пленкой дождя. И гиацинты отцвели. А шторы шевелятся, разгоняя пыль и тени.

– Прислугу пришлось отпустить, – оправдывается Брокк. – Он настоял…

Оден?

– Если хочешь знать, он наглый, упертый… и абсолютно сумасшедший.

Ложь.

Оден нормален. Это мир вокруг обезумел, наверное, еще с войны.

– Как долго… меня не было? – В старом доме ко мне возвращаются силы. Их не хватит, чтобы сидеть или, паче того, подняться с постели, но я могу лежать и смотреть на брата.

Говорить.

Брокк отводит взгляд, трет виски, точно пытается решить, имеет ли право рассказывать мне. Я ведь знаю, что ушла далеко, но там и здесь время течет иначе.

– Четыре дня… он четыре дня не замолкал. И никого не подпускал к тебе. Даже меня. – Нижняя губа Брокка обиженно выпячивается.

Четыре дня – это долго.

Наверное.

Поэтому и голос сорвал.

Брат же встает и уходит, недалеко – к подоконнику. Я вижу его спину, сцепленные руки и даже отражение в темном стекле. Вот только выражения лица не разглядеть.

– Он сам едва не издох.

Это признание дается нелегко. Брокк не считает Одена виноватым в том, что произошло. Скорее уж винит себя за неспособность защитить.

– Эйо, держать броню нелегко… я и в лучшие времена часа три-четыре мог… Высшие, конечно, дело иное, но… четверо суток – это даже не предел. Это настолько дальше, что…

…что я услышала его по ту сторону жизни.

– Он от тебя не отступится, это уже все поняли, но… выбор все равно есть. – Брокк все же повернулся ко мне. – Прямое неповиновение королю – это мятеж. В лучшем случае его объявят безумцем и куда-нибудь сошлют. В худшем… Эйо, на него мне плевать.

А мне – нет. И Брокк это понимает.

Он возвращается ко мне и садится рядом:

– Но я не хочу, чтобы пострадала ты. Подумай, пожалуйста. Сейчас я могу увезти тебя за Перевал. Там легко затеряться на полгода… год… или навсегда. Ты очень молода, Хвостик. И боль пройдет, а жизнь продолжится.

И у меня появится собственный дом, небольшой и уютный, с глиняной черепицей, виноградом и черешней.

Размеренная жизнь, почти такая же, как до войны.

Соседи, сплетни и хороший парень, который возьмется провожать на танцы… и с танцев… и однажды предложит стать его женой.

Вот только я уже замужем.

И Брокк это знает.

– Вы оба ненормальные, – говорит он. – Сливок хочешь?

– Хочу.

Но засыпаю прежде, чем он возвращается.

Города меняются медленней, чем люди. И этот остался прежним. Черная река рассекала его надвое, но половины тянулись друг к другу, перекидывая костяные руки мостов, выстраивая нити паромов и лодок. Оден помнил их.

И запах, доносившийся от воды, тяжелый, гнилостный.

Старые дома с узкими фасадами. Скудную зелень, что пробивалась сквозь камень мостовых. Тротуары в трещинах.

Темные витрины. Вывески.

Мальчишек-газетчиков, что силились перекричать друг друга… торговок цветами… дым, тянувшийся от старой верфи, которую не то вновь переоборудовали, не то вовсе меняли.

Вечную сутолоку на площади. Толпу просителей у стен городской тюрьмы, по-прежнему степенной, выряженной в белый камень, и громадину Королевского госпиталя.