– Держись крепче, – просит он, – и глаза закрой.

Ненавижу порталы. И этот какой-то особенно мерзкий, я чувствую буквально, как пространство сминает меня…

– Тише, радость моя, все закончилось, дыши…

Дышу.

Пытаюсь.

Захлебываюсь слюной… хочу сказать, что ненавижу порталы, но…

– У меня с ними никогда толком не ладилось, – признается Оден, вытирая мне нос платком. Кружевным. С монограммой. К батисту прилипли лепестки незабудок.

Кажется, я смеюсь.

– Мы… мы на месте? – Смех до слез в глазах – наверное, на истерику похоже. – Скажи, что порталов больше не будет.

– Порталов больше не будет. – Мой муж убирает платок в нагрудный карман и, сняв куртку, аккуратно вешает на сук низкого кривоватого дерева. – Мертвая зона. Дальше пойдем пешком… я пойду, а ты поедешь. Отвернись.

Еще чего. Когда это он таким стеснительным успел стать?

– Я буду перекидываться. – Рубашку Оден складывает. – А это не самое приятное зрелище.

И все-таки когда живое железо разрывает кожу, я касаюсь острых шипов.

Приятное? Пожалуй, он прав, в этом нет красоты, но… эхо чужой силы оглушает, словно сама земля подымается на его зов. Я узнаю фигуры из старого тренировочного зала, куда Брокк все-таки заглядывает, пусть и думает, что тайком.

Человек.

Пограничье.

Пес.

Нынешний – огромен. Страшен? Возможно. Грозен. Он отливает золотом, тем самым, красным, которое дает родовая жила. И я, преодолев робость, все же протягиваю руку. Смотрю ему в глаза, снизу вверх, и вижу в них себя же.

А еще луну, острую, как его когти.

– Ты… чудо.

И улыбаться пес умеет.

Он очень осторожно касается носом раскрытой ладони и выдыхает, жаром окутывая кожу. А потом проводит по запястью шершавым языком.

– Покатаешь, да?

Трясет гривой, и острые иглы с шелестом трутся друг о друга. Оден ложится на землю и выставляет лапу, чтобы мне удобней было забираться. Встает аккуратно и ступает поначалу робко, то и дело оглядываясь. Но постепенно уверяется, что я не собираюсь с него падать.

И шаг ускоряет.

А потом еще… и еще…

Ветер, спохватившись, силится догнать, и сам воздух становится плотным, заставляет меня пригибаться, цепляясь за шею золотого пса.

Мы летим…

А ночь длится, пока не прорывается розовыми пятнами рассвета. И только тогда Оден останавливается. Он ссаживает меня, и я понимаю, что еще немного – и сама бы свалилась.

И падаю… но меня заставляют подняться.

Ходить по какой-то поляне, поросшей бурым волглым лишайником. Приседать. И руки греют дыханием. Щеки и шею тоже.

А когда я согреваюсь, путь продолжается.

Равнина. Красный камень. Черный камень. Белые полосы мха, который даже под дождем оставался сухим. Редкие деревья, давным-давно умершие, но оставшиеся стоять. Корни их глубоко ушли в базальт, а вывернутые ветви истекали смолой.

Жар.

Чем дальше, тем сильней.

И снова остановка. Я знаю, что должна ходить, и послушно делаю круг по поляне. Мох скрипит под ногами. А Оден ложится и дышит, вывалив из пасти золотой язык.

– Ты в порядке? – Я не знаю, что делать. – Пить хочешь?

У меня две фляги.

А этот упрямец качает головой. Пить он хочет, но думает, что воды мало и мне она нужней.

– Если ты станешь человеком, то…

Снова качает.

– Нельзя?

Кивок.

– Найдут?

Я провожу по носу, по колючей чешуе, и Оден жмурится, запрокидывает голову, подставляя шею. Здесь чешуя мягче. Относительно. Мои ногти скребут по ней с преотвратным звуком, но ему, похоже, нравится.

– Знаешь… вот когда выберемся отсюда… я куплю такую штуку… сетку железную… которой на кухне котлы чистят.

Бледно-голубой глаз смотрит с подозрением…

– Сажу отскребает хорошо…

…и возмущением.

– …буду по праздникам твою чешую начищать. А потом воском и тряпочкой…

Оден фыркнул, и гибкий хвост оплел ноги, дернул меня, опрокидывая на спину, на мягкую пятипалую лапу.

– Ну… ну если тебе жир больше нравится, с жиром она блестеть будет…

Договорить мне не позволили.

– Не надо меня облизывать! Не…

И собаки умеют смеяться.

– Оден… – Все же нам пора идти дальше. Я забираюсь на спину, ложусь, обнимаю его. – Мне страшно от мысли, что тебя могло бы не быть…