– Конечно, проверю.

Позже.

Да и получается у нее куда как лучше. Виттар не слишком-то ладил с печатным шаром, вечно промахивался мимо нужной клавиши, забывал передвинуть лист, печатая строку на строку, или просто, теряя терпение, бил слишком сильно, в результате чего механизм выходил из строя.

А девочка чувствует себя нужной.

Только вот не будет же она остаток жизни перепечаткой бумаг заниматься? И если Тора неспособна решиться сама, Виттару придется помочь.

– Тора… – Она обернулась. – Сегодня вечером мы идем в театр.

В лиловых глазах откровенный ужас.

– Так надо. Я хочу, чтобы ты кое на кого взглянула.

И объяснила, чем же вызван столь искренний интерес Лунного Железа. Атрум уже третье предложение делает, всякий раз повышая цену.

– Но… я не могу. – Она с облегчением выдохнула, подобрав вескую, по ее мнению, причину. – Меня не пустят.

– Со мной пустят. Платье скоро доставят, нужно, чтобы ты померила. – Ей к лицу будет темно-лиловая тафта, переливчатая, как александрит на срезе. – Не нужно бояться.

Она верит и не верит, но все равно подчинится.

– Поэтому заканчивай с письмом. Тебе еще красоту наводить…

– Да, райгрэ.

Теперь ее руки – две птицы, пойманные в силки. Мечутся, силясь вырваться на свободу. И нервно звенят механические струны.

Виттар вышел, прикрыв за собой дверь: пусть успокоится. За пару часов с мыслью о выходе свыкнется, а довести себя до нервного истощения не успеет. Там, глядишь, и поймет, что прятаться больше не от кого.

В комнате с гобеленом все по-прежнему: ночь, затянувшаяся на четыре с половиной года, одинокая свеча в бронзовой подставке, кресло и гобелен.

Две золотых нити.

Все еще две.

Виттар, разглядывая вторую, вновь убеждается: та стала ярче.

Оден жив.

Он там, за Перевалом. И Крайт, пытаясь получить прощение, вычерчивает новые и новые схемы, которые будет пробовать, доводя себя до грани. А Виттар не остановит: щенок должен научиться принимать решения. И отвечать за свои поступки.

Виттар когтем снял нагар со свечи, и желтоватый венчик пламени потянулся ввысь.

– Наверное, я и вправду почти взбесился. – Он и раньше разговаривал с гобеленом, когда на душе становилось особо муторно. – А стая просто заразилась. Иначе как объяснить?

Ему не ответят, но порой слова, произнесенные вслух, помогали разобраться в проблеме.

Как две недели тому назад.

Визит Ртути, закончившийся плачевно. Торхилд, не посмевшая попросить о помощи, и ее чудом только из дома не вывели. Лунное Железо не допустит подобной оплошности, а в городе легко потерять след.

Ее рассказ, когда действительно захотелось рявкнуть, чтобы заткнулась и не смела лгать.

И понимание – не лжет.

Каждое слово, произнесенное тихим равнодушным тоном, правдиво. Ее тело – лучшее тому доказательство. Синяки. Ссадины. Нервная дрожь. Готовность исполнить любой, самый безумный приказ. Она перестала считать себя человеком. И только в полусне – на измотанную коньяк подействовал сразу – хваталась за его руки, умоляя не уходить.

Пришлось.

Оставить ее, заперев дверь. Спуститься вниз, сдерживая клокочущую ярость. Сказать, что отправил девчонку отдыхать, что не надо ее беспокоить сегодня.

В ее комнату Виттар забрался по широкому карнизу – на пороге не должно остаться его запаха. Уже устроившись на подоконнике, понял, что о запахе можно было не беспокоиться. Действительно, пахло лимонами, едко, терпко, почти невыносимо.

Ждать пришлось недолго.

Он и вправду услышал скрип – паркет в доме был старым, с привычкой брюзжать по любому поводу. Дверь открылась, впуская тени.

Трое.

Двоих Виттар еще готов был увидеть в этой комнате, но третий… и ярость сменилась горечью. Тяжело разочаровываться в людях.

Аргейм в последний момент что-то почувствовал и отступил к двери.

– Стоять, – мягко попросил Виттар.

Стояли. Ждали, пока он зажжет свечи. Не спешили заговаривать, что хорошо: попытайся кто-нибудь произнести хоть слово, Виттар бы сорвался.

– И что вы здесь делаете? – Он пересаживал пламя со свечи на свечу, пока свечи не закончились.

– Она ведь рассказала. – Аргейм опустился на колено, подставляя шею.

– Рассказала. Но мне интересна ваша версия. Итак, что вы здесь делаете?

– Указываем шлюхе на ее место. – Тиора, старшая повариха, выросшая в доме и дому служившая верно… сколько лет? Много. Ее зычный голос частенько проникал сквозь запертые двери кухни. А с ним вечным спутником – аромат корицы и свежей сдобы. – А то ишь раскомандовалась…

Она смотрела с вызовом, очевидно полагая, что слишком нужна этому дому, а потому избежит наказания. Или то будет не слишком серьезным.