Она жила так уже почти два месяца, а казалось - вечность. Ей и раньше, на Бауманке, доводилось помогать на дежурствах старенькому доктору Брамцу, но тот жалел девчонку и часто полуночничал самостоятельно. Здесь таких поблажек не было. Пришлось быстро взрослеть. Днем учеба, вечером или ночью - дежурство. Она уже умело накладывала повязки и шины, делала уколы под присмотром старших медсестер…

Горькая усмешка тронула губы девушки. На станции, да и в госпитале, столько людей обычно вокруг, но так одиноко, когда Димки нет рядом, словно больше никого, кроме него, и не существует. На Бауманке было гораздо лучше. Привычное с детства окружение, близкие и родные люди, друзья и просто хорошие приятели, которых знаешь как облупленных. Да и особое положение - все-таки дочь самого Михаила Григорьевича Сотникова, главы Бауманского Альянса, а не обычная девчонка. Но болезнь все перевернула с ног на голову, перевернула всю жизнь...

Да, здесь, на Таганской, они теперь принадлежали друг другу… Формально. Им даже выделили свою комнатку в жилом секторе станции - ту самую, которую до них занимал Олег Натуралист. На самом же деле они целиком и полностью находились во власти Леденцова, главы особого отдела Таганского треугольника. А тот слишком часто усылал Димку с опасными заданиями, для выполнения которых, бывало, требовалось несколько дней - несколько дней, когда она не видела, не ощущала любимого человека. Воздух на избавленной от производств Таганской всегда был чище, чем на родной Бауманской, но из-за подневольного и тягостного положения Наташе часто казалось, что она здесь задыхается. Задыхается от несвободы.

Она знала, что Димка чувствует себя так же. Знала, что и ему без нее несладко. Толком не ешь, не спишь, мысли зациклены на одном и том же… Скорее всего, такие же проблемы были и у других «санитаров», просто им с Димкой не успели об этом рассказать. Чем дольше длилась их разлука, тем болезненнее она становилась. Плата за особые способности, не присущие обычным людям? Или естественное следствие этих способностей? И изменить ситуацию пока невозможно. После договора, заключенного с Леденцовым, который взял их обоих под свое покровительство и тем самым избавил от участи подопытных крыс в исследовательских лабораториях Таганки, они слишком сильно зависели от его воли.

Спохватившись, Наташа бросила взгляд на стрелки старенького механического будильника, с тихим вздохом поднялась, вернулась к работе. Но успела только выключить электрокипятильник, как послышался знакомый сухой стук трости по мраморному полу, хлипкая дверь отдернулась, и в проеме появилась круглая, одутловатая физиономия Бориса - ночного сторожа. Молчаливый и замкнутый, он никогда не рассказывал, где лишился ноги, ковылял на своей культе с таким мрачным и ожесточенным видом, словно всякий раз, отправляясь на смену, бросался в свой последний, но нескончаемый бой - с собственным увечьем.

– Наталья, там это… - Борис засопел. Объяснения молчуну всегда давались тяжело, а простые слова приходилось выталкивать, словно неподъёмные булыжники.
– Раненному плохо… Галка, курва, видать укол не сделала… уперлась к хахалю своему… - Он быстро и часто поморгал, щуря вечно слезящиеся глаза - результат слишком долгой жизни без естественного дневного света.
– Сделала бы ты укольчик ему… что ли…

– Права не имею, ты же знаешь, - Наташа машинально поправила сползающую косынку, при работе со стерилизатором всегда приходилось прикрывать волосы. Приветливо улыбнулась старику, пряча свою печаль.
– Обезболивающее в сейфе, а ключ только у Галины.

– Ну, может так… поможешь… - нерешительно обронил старик, насупив брови.

Наташа озадаченно хмыкнула. После изменения она стала иной, и как ни старалась действовать осторожно, люди это заметили. Пожалуй, такие моменты в утомительные часы дежурств ей даже нравились, скрашивали тягостность ожидания - моменты, когда она действительно могла облегчить боль и страдания людям без дефицитных медикаментов, которые доставались далеко не всем, а людям «поважнее». И все бы было терпимо, если бы не одно «но»…

– Сейчас не получится, Борис.
– Наташа кивнула на стерилизатор, чтобы замаскировать истинную причину отказа.
– Работы много, ты уж извини. Подожди, пока Галина появится…

Но сторож, что-то уловив в ее глазах, изменился в лице, попятился:

– Ты это… ладно… пойду я от греха подальше…

Сторож скрылся за дверью, а девушка, слегка нахмурившись, покачала головой. И это они уже знают. Пациентам, как правило, нечем заняться, вот и перемывают кости всем, кто попадается на глаза, а чаще всего на глазах, понятное дело, медсестры. Ее помощь, хотя она и старалась действовать аккуратно, не проявляя свои способности явно, все равно не осталась незамеченной. Люди ее любили, но незамеченными не остались и моменты, когда эту помощь она оказать не могла. И случалось это обычно тогда, когда разлука с Димкой затягивалась. Ладно, сперва работа, а беспокойные мысли потом.

Прихватив тряпки-прихватки, чтобы не обжечься о металлические ручки, она откинула крышку стерилизатора, который представлял собой прямоугольную металлическую коробку со вставляющейся внутрь решеткой. Стараясь не подставлять лицо и руки обжигающе горячему пару, вырвавшему из коробки, она уже привычным движением переставила решетку на соседний стол, где инструментам после обработки предстояло остыть.

И замерла, глубоко задумавшись.

Пожалуй, это все же не слишком хорошо, с нарастающим беспокойством решила Наташа. Надо бы посоветоваться с Димой, когда вернется. Может быть, Леденцову уже стоит подыскать им новое местожительство, чтобы слухи о ней поутихли… Тут она вспомнила, что о группе искателей, которую возглавлял Димка Сотников, слухи ходили еще краше, и невольно хмыкнула. Впредь надо быть осторожнее. Пока запрет Леденцова все еще сдерживает циничное любопытство исследователей из лаборатории, но все может измениться.