А спустя томительную минуту, заставив всех вздрогнуть, где-то впереди хлестнула пулеметная очередь, и раздался переполненный отчаяньем и ужасом человеческий крик.

Глава 8. Homo specus artificialis

Каждая станция уникальна по-своему, в том числе и бедами.

Павелецкая-радиальная поражала воображение тех, кто бывал на ней впервые, былым, да и сохранившемся поныне великолепием, которое не смогло стереть даже время - самый грозный противник всего живого на земле. Вдоль длинной платформы, дальний конец которой терялся во тьме, шли стройные ряды колонн, упираясь в полукруглые арки, плавно вздымавшиеся к высоченным потолкам - их совершенной геометрией можно было любоваться бесконечно. Верх каждой колонны украшало бронзовое литье, воплощавшее символы ушедшей в небытие эпохи - перекрещенные серп и молот. Несколько странно и даже как-то неприлично, что все это освещалось лишь редкими чадящими факелами, которые торчали из вмонтированных в колонны стальных колец.

Дело в том, что как и на Автозаводской, выход с Павелецкой не защищался гермоворотами. Но в отличие от станции-соседки, где наверху все-таки удалось оборудовать защитный периметр… В общем, как-то так получилось, что момент, когда это еще можно было сделать, упустили, а потом переустройство стало невозможно. В здании бывшего вокзала поселились химеры, которых местные окрестили «приезжими», и твари эти оказались настолько опасными, что вести работу у них под носом было бы безумием.

Поэтому на ночь, после восьми часов вечера, станция вымирала начисто - ее жители со всем скарбом уходили в длиннющий туннель перехода, ведущего на кольцевую. И запирали за собой сваренные на совесть решетки до шести утра. На платформе оставались лишь основательно вооруженные бойцы - ночная смена из девяти человек. Между поверхностью и станцией постепенно сложилось что-то вроде вооруженного нейтралитета - твари безраздельно властвовали наверху ночью, а днем впадали в спячку, позволяя станции оживать. Ганза подкармливала Павелецкую оружием и патронами, обеспечивая средствами выживания тех, кто волею случая и злополучных обстоятельств осел на станции и вынужден был сражаться за свою жизнь. Бывало, что с Кольца присылали и людей - штрафников как из своих граждан, так и тех из гостей, кого угораздило серьезно нарушить местные законы. Таким образом хитрая и предусмотрительная Ганза в первую очередь обеспечивала собственную безопасность, а заодно поддерживала порядок у себя - никому не хотелось попасть на такую «службу».

– До самого утра было тихо, думали уже, пронесло. Каждую ночь ведь надеешься, что не в твою смену… Мы тут хоть и смертники, но жить всем охота. А потом ЭТИ поперли…

– Байки небось всю смену травили, вот и проморгали.

– А чем тут еще заняться целую ночь? Куда уж без разговоров, молчать - только хуже, нервы не казенные, а разговор успокаивает… У нас тут даже курево-то в страшном дефиците, чем же еще пробавляться. Нет, не проморгали мы их.

Боец с Павелецкой прервался, глубоко затянулся презентованной комиссаром папиросой. Язвительная реплика Соленого его ничуть не задела. Костерок, разведенный в обрезанной бочке, да чадящие факелы на ближайших колоннах - вот и все, что освещало мрачную сцену перед баррикадой. Рассказчик сидел на ящике: худощавый, с изможденным от недоедания землистым лицом, волосы взлохмачены, одежда растрёпанная и грязная. На вид лет тридцать, но наверняка моложе - лишения старят, жизнь на Павелецкой сложно назвать благополучной, скорее - тягостное существование. Время от времени боец машинально поглаживал лежавший на коленях автомат - ласкал, словно верную жену. Которой, скорее всего, у него никогда не было. Семейные ценности для Павелецкой - бессмысленный набор звуков, здесь люди живут одним днем, не заглядывая в завтра.

Часть слушателей расположилась на расставленных вокруг кострища бетонных блоках и ящиках, использовав вынужденную заминку для законного отдыха после злополучного путешествия на дрезине, едва не окончившегося для всех трагически. Соленый и Каравай тоже пристроились рядом, на корточках - на всех сидячих мест не хватило. Двоих бойцов комиссар отправил караулить эскалатор.

На самом деле электричество здесь имелось, но служило исключительно для защитных целей: в конце длинной платформы у основания лестницы, ведущей на поверхность, к проклятому всеми людскими и нелюдскими богами вокзалу, был воздвигнут блокпост. Учитывая нешуточную опасность, над сооружением потрудились на совесть: основание эскалатора перекрывали мощные ряды из сложенных мешков с песком, дополнительно усиленные железными листами, а поверх них возвышался грозный станковый пулемет, спаренный с прожекторами для освещения уходящих вверх ступеней.

Наученные опытом «общения» с огнестрельным оружием, химеры не так уж часто навещали людей. Но иногда это все же случалось - то ли забывшись, то ли чересчур оголодав, несколько тварей все же спускались поискать легкую добычу внизу. Мало кто из бойцов выжил в эту злополучную смену - их тела, растерзанные прорвавшимися сквозь пулеметный огонь монстрами, остывали в десяти шагах от костра: бойцы комиссара стащили павших в одно место. Химер пока не трогали. Труп одной из них громоздился поверх барьера из мешков с песком, а лапы свисали с двухметровой высоты до самой платформы, уткнувшись когтями в темное вязкое пятно, расползшееся по грязному мрамору. Вторая тварь валялась на платформе метрах в двадцати от блокпоста, а третья - на правом пути, там, где догнивали несколько сцепленных вагонов, раздолбанных и разграбленных еще в незапамятные времена.

Димка стоял в отдалении от всех, притулившись спиной к мраморной колонне и полуприкрыв глаза. Этой ночью Костлявая развлеклась здесь сполна, но разглядывать кровавый бардак, который остался после нее, его как-то не тянуло. В разговор он не вмешивался, думая о своем. Опять задержка. Одна из многих проклятых задержек… Как ни странно, но чувство тоски по Наташе слегка притупилось, как-то огрубело, что ли. Видимо, последняя встряска разрядила скопившееся напряжение, хотя и не уменьшила насущных забот.

– …Наверное, целое семейство всем составом пожаловало, черт их за ногу дери… Хорошо хоть, что бесшумно эти твари передвигаться так и не научились. Разве что когда-нибудь догадаются когти обкромсать… А так мы сразу услышали - «цок» да «цок». Прямо мороз по коже, ни с чем этот звук не спутаешь. Да и ступени не подкачали - так заскрипели, что мёртвого разбудить можно, вес-то у «приезжих» немаленький…

Боец, назвавшийся Алексом Матросовым, неторопливо и как-то равнодушно ронял слова на захламленный разной дрянью мрамор платформы. Разве что руки едва заметно дрожали. В глазах стоит пустота и отрешенность, словно рассказывает не о себе и своих товарищах, погибших этой ночью, а пересказывает чужую давнюю историю. Даже не верится, что несколько минут назад этот человек едва не всадил в разведчиков с Автозаводской автоматную очередь, с перепугу вообразив, что вернулась прорвавшаяся в туннель химера. А теперь спокоен, как оловянный солдатик. Димка понимал, что это спокойствие нездоровое - последствие испытанного шока, уже приходилось видеть подобное. Пережитый страх и близость смерти, которую чудом удалось миновать, нередко что-то меняет внутри людей, и бывает, что меняет навсегда. Кому-то удается оправиться и найти силы для дальнейшей борьбы, а случается, что человек, переживший сильное потрясение, начинает бояться собственной тени.

– Я бы им эти когти топором по самое колено, и ручонки бы укоротил по локотки, чтобы неповадно было сюда лазить, - заявил Соленый с таким презрительно-горделивым видом, словно сию минуту готов отправиться на поверхность и разобраться со всеми химерами сразу.

По лицам присутствующих замелькали насмешливые улыбки, реплика сталкера слегка разрядила тягостную атмосферу.

– Это ты сейчас такой храбрый, когда все кончилось, или всегда придурковатый?
– поинтересовался один из бойцов комиссара - крепкий бородатый мужик в шапке-ушанке и засаленной телогрейке, вооруженный автоматом.