– Если сейчас каждый прохвост с экрана центрального телевидения может рассуждать о том, чем плохи либералы, значит, с приходом либералов многое изменилось в лучшую сторону, – ответил я, чувствуя, что меня втягивают в спор.

– Почему?

– Потому что я что-то не помню, чтобы при коммунистах кто-то на телевидении рассуждал о том, чем плохи коммунисты.

– Значит, нынешняя власть – все-таки демократическая?

– Нет.

– Почему?

– Потому, что сейчас можно рассуждать только о том, чем плохи либералы.

– По вашему, либералы никогда не ошибаются? – в этом вопросе было такое примитивное деление на «черное» и «белое», что ответить на него мне было легко.

Как и на всякий не сложный вопрос:

– Либералы ошибаются часто.

Но дело не в этом.

– А – в чем?

– В том, что нелибералы ошибаются всегда.

Я продолжал прямо смотреть в глаза человека, и что-то в его глазах меня смущало.

Хотя я и не понимал – что?

Потом вспомнил – так смотрели на меня экзаменаторы.

Но вспомнил я потом, а сейчас мне не пришлось даже прибавить к тому, что я сказал, что, кроме прочего, в двадцать первом веке никакой экономики, кроме либерально-рыночной, не бывает.

Потому что этот человек еще раз удивил меня.

Тем, что сказал то, что, по-моему, человек в таком дорогом костюме говорить был не должен.

Он спросил:

– А если вам скажут: «Сталина на вас нет!..»? – человек спрашивал меня спокойно, безлозунгово, скорее, иронизируя то ли над моими словами, то ли надо мной самим.

И мне пришлось ответить:

– Знаете, чем либералы отличаются от сталинистов?

– Интересно, чем же? – спросил незнакомец.

– Либералы считают всех людей, и даже такое дерьмо, как сталинисты, – людьми.

А сталинисты считают всех людей, и даже таких, как они сами – дерьмом.

Я мог бы прочитать этому человеку небольшое Ларисино стихотворение:

Не судья я судьбе.

Но при этом

Вижу все:

и улыбки,

и раны…

Прославляю благодарных поэтам!

Проклинаю благодарных тиранам!..

– но не успел этого сделать. Разговаривающий со мной человек не собирался останавливаться:

– Но ведь количество репрессированных при Сталине – это всего несколько процентов.

Мой дед рассказывал мне, что они с бабушкой жили и ничего такого не видели.

– Да, – ответил я, помолчав лишь несколько секунд, – и мои родители тоже все время говорили мне, что они жили и ничего не замечали.

Только перед смертью мой отец рассказал мне правду.

Он рассказал о том, как каждую ночь они не спали – слушали звук поднимающегося лифта. И ждали – в их квартиру или нет?

Каждую ночь!

И то, что ваш дед не рассказал вам об этом, говорит не о том, что он ничего не видел – Сталин потратил столько сил на то, чтобы его боялись, что ничего не видеть могли только те, кто лишен разума.

То, что дед не рассказал вам правду, говорит только о том, что он не поверил вам в том, что вы его поймете.

Так кто ответит мне за те годы своей жизни, что мои родители прожили в страхе? И еще – каждый, кто говорит о Сталине хорошо, предает своих отцов и дедов…

– …Вы художник? – видимо, моему новому собеседнику показалось, что он еще не все вопросы задал мне.

– Да.

– Получаете много денег?

– Достаточно.

– А шахтеры получают мало.

– Не вполне понимаю, к чему вы клоните.

– Неужели вы не слышали слов: «Вас бы, поэтов да художников, в шахту послать…»

– Я был шахтером. Инта. Шахта «Капитальная». Второй участок.

Так вот, сейчас я устаю больше, чем уставал, работая шахтером.

А то, что художники теперь зарабатывают не меньше шахтеров, так это – хорошо, а не плохо.

И кстати, интересно, те, кто предлагает послать художников в шахту, сами в шахте когда-нибудь работали? – я нарочно употребил словосочетание «в шахте» – как говорят шахтеры, а не «на шахте» – как говорят журналисты.

Но человек, задававший мне вопросы, этого не заметил и продолжил:

– Картины стоят дорого, а уголь дешево.

И люди за это платят.

Хотя не всем это по карману.

Вы считаете, что это нормальным?

– Я считаю нормальной такую страну, в которой людям по карману платить и за уголь, и за картины.

– Скажите, ведь вы же – российский гражданин… – начал он очередной вопрос, но удалось сразу остановить его:

– По переписи – да.

– А по происхождению?

– По происхождению, – вздохнул я, – строитель коммунизма.

– Видимо, вы не бывали голодным? И не знаете, как это тяжело? – переходя с вопроса на вопрос, мой собеседник смотрел на меня очень внимательно.

И, несмотря на то, что в моей стране ответы под внимательные взгляды доводили до чего угодно, вплоть до звонков в госбезопасность, я ответил:

– Я бывал голодным.

И именно тогда понял, что голод – это удел неудачников.

Оказаться не способным заработать на кусок хлеба не тяжело, а стыдно.

– Но ведь очень многие люди сейчас живут плохо.

И – ничего. Не возмущаются.

– Люди могут жить плохо, – ответил я, сам не зная, что я осуждаю больше: людей или условия, в которых они оказались, – но они не должны жить хуже, чем они могут.

– А как же – безработные? – До чего же нас довели, если мы не можем найти себе занятие в своей стране и в свою эпоху.

– Вы считаете, что за стихи люди должны платить больше, чем за колбасу? – Я считаю, что – одинаково…

…После этих слов, сказанных мной, мой собеседник еще раз очень внимательно посмотрел на меня, кивнул, как кивают не в знак согласия, а подтверждая то, что ответ получен, и смешался с толпой. А я пошел дальше…

…Среди гостей нашего клуба я мог бы ходить долго, и мне было бы интересно, но я увидел моего старинного приятеля, поэта Ивана Головатова, разговаривавшего с Ларисой, и направился к ним.

Слушать двух хороших поэтов интересно уже потому, что они, разговаривая часами, умудряются почти не говорить глупостей.

Разговор шел об авторской песне:

– …Авторская песня появилась во времена цензуры и стала нелюбимой властью не потому, что призывала к свержению этой власти, а потому, что было словом непроверенным.

Не контролируемым.

А в народе популярность бардовского движения держалась на искренности и откровенности. Барды пели о том, о чем петь было запрещено официальной эстраде. И одно это уже было критикой происходящего.

Потом, когда, вначале при Горбачеве, а потом при Ельцине, цензура исчезла и говорить можно стало обо всем – барды оказались не у дел. – В этот момент Иван увидел меня и кивнул: «Привет», продолжив разговор с Ларисой.