Людей оказалось много. Но никто из них не был лишним…

…Сейчас не то время, когда барды собирали стадионы, но я видел залы, в которых выступала Лариса.

Я видел людей, специально приходивших для того, чтобы узнать то, что она могла сказать людям, пришедшим услышать ее.

Но это были люди, знавшие – куда они идут.

А сейчас, на берегу реки, Ларису слушали люди, которые искали уединения. И песня Ларисы оказалась тем, что именно нашли эти люди в своем поиске.

Именно тем, что людям было нужно.

И ладошными звуками каждый из этих людей отдавал дань и Ларисе, и самому себе.

Люди, стоявшие у палаток, были разными, но во всех нас оказалось много общего.

И в этот момент это общее стало главным.

Выходило так, что иногда то, что люди одинаковые – не является их недостатком.

Меня не смутило то, что все стоявшие у палаток видели мою поэтессу обнаженной – Лариса была не голой женщиной, а символом откровенности, символом правды.

И в то время, когда, взяв из рук Ларисы гитару и накинув ей на плечи свою рубашку, я краем глаза заметил, что женщины, стоявшие у палаток рядом со своими мужчинами, тоже не были перегружены одеждой.

Но видел я и другое.

Я видел мужчин, находившихся рядом со своими желанными красавицами, и видел то, что эти мужчины в чем-то завидовали мне.

Завидовали тому, что именно я поведу бардессу в свою палатку…

…Когда мы садились в машину для того, чтобы вернуться в столицу, нас провожали взгляды друзей, имен которых мы даже не знали…

…Нет ничего проще, чем взаимоотношения мужчины и женщины.

Именно поэтому эти взаимоотношения такие сложные…

…Вышло так, что однажды мы с Ларисой заговорили о браке.

О том, как мы его представляем, и у нас получилось, что мужчина – такое же семейное создание, как и женщина.

Просто женщина ищет в браке гарантию, а мужчина – безраздельность прав.

– Ты так и не предложил мне выйти за тебя замуж.

И в ответ на эти Ларисины слова я промолчал:

«Порядочность заключается еще и в том, чтобы не обещать ответственности там, где не уверен в том, что можешь эту ответственность нести».

Лариса выслушала мое молчание и правильно поняла меня:

– Не переживай.

Чтобы трезво оценить свою неуверенность – нужно быть очень уверенным в себе человеком.

– Милая, мы ведь с тобой никогда не ссоримся.

– А, – махнула рукой Лариса. – Все равно все ссоры между мужчиной и женщиной заканчиваются одним и тем же.

– Чем?

– Тем, что женщина должна снова напомаживать губы…

…Мы с Ларисой любили друг друга, помогали тем, кому могли помочь, занимались творчеством и даже однажды попытались сделать свою Родину лучше.

И я был оптимистом, позабыв о том, что оптимизм – это разновидность глупости.

А потом Лариса ушла…

…Верность – явление безграничное.

Но знакомое с пограничными войнами…

…Однажды генеральный директор зачем-то пригласил к себе в офис президента клуба современного творчества.

Президент съездил к генеральному директору.

Потом – еще раз.

Потом – еще.

А потом президент не вернулась.

Не знаю, что у них произошло.

Вернее – вру.

Конечно, знаю.

Тот человек дал поэтессе то, что не мог ей дать я.

От шубы до автомобиля «Мазерати».

От изданного трехтомника до ужинов в «Плазе».

А мне пришлось позвать на помощь душе свою голову. И голова помогла моей душе не осудить женщину за то, что она хочет быть счастливей, чем она есть.

Женщина может оказаться слабее шубы не потому, что она нечестна, а потому, что она – женщина.

И шуба – это не подлость женщины.

Это – ее слабость…

…Однажды, уже не помню, по какому поводу, я сказал Грише Керчину:

– Понять женскую логику может не каждый, – и он ответил мне:

– Пусть тебя это не расстраивает.

– Почему?

– Потому, что всю остальную логику не может понять вообще никто…

…Потом Лариса позвонила мне:

– Я не смогла противиться себе.

А может, просто в наше время любовь обесценилась… – в ее голосе мне послышались слезы – самая прямая речь женщины.

И попытался онормалить ее ощущения, потому что не хотел осуждать.

И не хотел, чтобы она осуждала сама себя.

Женщину судят только те, кто не могут ее понять:

– Я понимаю, друг мой.

Тебе нечего виниться.

– Если ты скажешь, я останусь с тобой, – прошептала Лариса. И повторила вновь:

– А может быть, любовь в наше время вообще обесценилась…

– Нет, я ничего не скажу.

– Почему?

– Потому, что я не смогу дать тебе то, что может дать тебе он.

Того, что ты заслуживаешь.

И потом, ты сама только что сказала, что любовь в наше время обесценилась.

– Слава Богу.

– Почему? – так уж складывался наш разговор, что своими «Почему?» мы перебрасывались как теннисисты мячами на разминке.

– Слава Богу.

– Почему?

– Потому, что о любви я соврала.

– Знаешь, как я сопротивлялась этому, – проговорила Лариса, делая ударение не на слове «как», а на слове «сопротивлялась», и я ответил ей, не сумев скрыть вздох:

– Не знаю.

Но, наверное, очень хотел бы это знать…

Мне захотелось перевести этот очень больной для меня разговор в более светлое русло:

– Ну и как теперь твоя жизнь, Лариса?

В особняке не тесно?

– У меня сейчас ванная больше, чем была квартира.

И вся зеркальная.

Стою посредине и думаю.

– О чем?

– О себе думаю…

С такими ногами, и такая дурра.