Кстати, когда я узнал, что мусульмане и конфунцианцы считают женщину злом, а православные – нет, то ощутил себя таким православным, каких свет не видывал.

И вряд ли это грех, которого я боюсь.

К тому же я не думаю, что вообще кто-то боится своих грехов. Просто многие боятся того, что своих грехов не боится никто.

Искушения посещают меня так же часто, как и всех остальных людей, и мне трудно быть праведником. Праведником быть легко только человеку, лишенному искушений.

Но вот как выходит – иногда модели становятся еще подругами художников. У меня получается так, что модели становятся еще и моими друзьями.

И не то чтобы я много об этом думал, просто все время так у меня получается – стоит о чем-то задуматься, как в голову сразу приходит какая-нибудь мысль… …У каждой из моделей, девушек, описанных в этих историях, было так много достоинств, и достоинства эти были так велики, что единственное, что имело смысл сравнивать – это их недостатки…

…Закономерности – это что-то вроде письменного приказа.

Они не дают права на фантазию.

А случайности хороши уже тем, что на них можно просто рассчитывать.

Случайность – это перспектива…

…Так уж вышло, что погода на той неделе, когда я познакомился со Златой, стояла мерзкая: шел дождь, и вода с неба лилась так долго, что это уже была не погода, а какой-то климат.

Впрочем, быть недовольным миром – занятие довольно женское.

Тем более что все складывалось совсем неплохо, и на открытие моей выставки на первом этаже Центрального Дома фото собралась не то чтобы – толпа, но количество людей довольно приличное.

Даже с учетом того, что шел дождь…

…Люди, ходящие на выставки, в большинстве между собой не знакомы и даже не объединены одной целью.

И все-таки они – не толпа.

Толпе не нужна свобода.

А посетители выставок – это свободные люди…

…Людей было так много, что кого-нибудь из знакомых я мог бы пропустить. И тогда, вместо того чтобы обидеться на кого-то за невнимание ко мне, мне пришлось бы сносить обиду других на невнимание к ним.

Поэтому я смотрел по сторонам внимательно, а в это время ко мне подбиралось утверждение о том, что живопись – самое коммуникабельное из искусств…

…Красота этой девушки была ее рекомендацией, и я довольно опрометчиво доверился ей.

Не скажу, что она была Клаудиа Кардинале, но из того же района – точно.

Мне сразу понравилось в этой девушке все, тем более что, подойдя ко мне и позабыв про «Здравствуйте», она спросила:

– Я – красивая?

– Да, – улыбнулся я.

– Только не забывайте о том, скольких мужчин погубила женская красота.

И тогда мне пришлось сделать то, что я, на свою голову, делаю очень редко – промолчать на известную мне тему.

Я просто вздохнул:

– Сколько мужчин еще только мечтает об этом.

– А это вы написали эти картины?

– Да.

– А вы – гениальный?

– Не знаю.

Но, во всяком случае, ругают меня теми же словами, какими ругали Рембрандта, Гойю, Ван-Гога, Левитана и Малевича.

– Да-а…

А почему вы меня ни о чем не спрашиваете? – такие вопросы всегда двойственны: то ли девушка хотела услышать мой вопрос, то ли она хотела, чтобы я услышал ее ответ.

– Какую ты любишь музыку? – спросил я, сбивая ее с толку неожиданностью вопроса.

– Музыку? – нашлась она довольно быстро. – А разве это о чем-нибудь говорит?

– Конечно.

Это говорит о человеке очень многое.

– Ну, хорошо, – девочка на мгновенье прищурила свою память:

– Я люблю Чайковского.

Ну и чем это говорят мои слова?

– Твои слова говорят о том, что ты – врушка.

– Ну, ладно, – ответила девушка, и было непонятно: примирилась она со своим обманом или с моей правдой. – Спросите меня еще о чем-нибудь.

– Как тебя зовут?

– Злата.

Только не говорите мне, что это имя мне очень идет.

– Это имя тебе действительно очень идет, но я не скажу тебе об этом, если тебе это неприятно.

– Приятно, но просто все на свете так говорят.

– А разве ты уже познакомилась со всеми на свете?

– Так говорят все, кого я встречала.

– Значит все, кого ты встречала, говорили тебе приятные слова, – я с самоуверенность старого дурака вел ее по разговору.

И вот тут-то Злата меня поймала:

– Да.

Только почему-то я не хочу, чтобы вы – оказались таким, как все.

Будь я цветком, от этих слов я расцвел бы, не дожидаясь весны.

Мы помолчали секунд восемь.

Для меня – мало, для нее, как оказалось – много.

И она перебила наше молчание:

– Сколько вам лет?

– Для разумной жизни я слишком молодой, а для молоденьких девушек – я уже старый.

– Да какой же вы старый?

– Дело в том, девочка, что у любого возраста есть и своя молодость, и своя старость.

– Я сейчас угадаю – сколько вам лет?

– Не гадай.

Мне – пятьдесят пять.

– Пятьдесят пять?!

Это – когда же мне столько будет?

– Когда – уверенность в том, что приобрел жизненный опыт окажется уже в прошлом, а попытки сформировать взгляды на жизнь – все еще в будущем.