Шрифт:
Ниже рукой автора: «П.П. Овчинников 14. III. 41 г.». «П.П.» – сокращение «подпись подтверждаю». Через полтора месяца после написания этих строк автор был расстрелян. Таким образом, войдя в число тридцати процентов томских чекистов, не переживших годы репрессий. Получилось, что великий грешник и великий мученик Николай Клюев сказал точнее не только за себя, но и за своих палачей:
Я молился бы лику заката,Тёмной роще, туману, ручьям,Да тяжёлая дверь казематаНе пускает к родимым полям.Точно так, как Суровцеву, находясь рядом в Томске, не пришлось встретиться с Клюевым, Пепеляев не встретился с отбывавшим ссылку в Воронеже Осипом Мандельштамом. И ничего точнее строк репрессированного поэта, применительно к судьбе Анатолия Николаевича, наверное, не найти. Может быть, и многовато стихотворных цитат для объёма одной главы, но, как говорится, одной меньше – одной больше… Тема неподъёмная для прозы:
Мне на плечи кидается век-волкодав,Но не волк я по крови своей,Запихай меня лучше, как шапку в рукавЖаркой шубы сибирских степей.Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,Ни кровавых кровей в колесе,Чтоб сияли всю ночь голубые песцыМне в своей первобытной красе.Уведи меня в ночь, где течёт ЕнисейИ сосна до звезды достаёт,Потому что не волк я по крови своейИ меня только равный убьёт.До Енисея Анатолий Николаевич Пепеляев не доехал. Жизнь его прервалась на берегу Оби, в Новосибирске. Куда генерал был этапирован после ареста в Воронеже в августе. В январский день, уже тридцать восьмого года, когда в новосибирскую тюрьму из Томска был доставлен Суровцев, в могилу во дворе тюрьмы вместе с другими расстрелянными сбросили безжизненное тело его друга.
Полное ощущение, что глава как вампир высасывает всё от спокойствия до рассудка, который отказывается рассуждать и понимать происходившее как реальность. И только строки Анны Ахматовой вертятся на языке:
Звёзды смерти стояли над нами,И безвинная корчилась РусьПод кровавыми сапогамиИ под шинами чёрных марусь.Просторная трёхкомнатная квартира являлась половиной одноэтажного дома на двух хозяев. Одну из половинок этого служебного жилья и занимала семья Железновых. С отличием закончив свою первую студенческую сессию в Томском медицинском институте, Мария Железнова приехала на каникулы к родителям в город Асино. Было десять часов утра, но впервые за последние полгода девушка могла позволить себе никуда сегодня не спешить.
Лёжа в свежей постели, она с удовольствием прислушивалась к потрескиванию дров в печи и вдыхала знакомый с детства запах свежеиспечённых пирогов с картошкой. Вчера на семейном ужине, сразу по приезде, она почувствовала дома не знакомую ей прежде напряжённость… Несколько раз счастливо пересмотрев её зачётную книжку, отец и мать весь вечер точно собирались сказать ей что-то важное и, показалось Марии, так и не сказали… Спросить сама она почему-то не решилась…
Девушка встала с постели, отправилась на кухню. Не застав там мать, босиком, в ночной рубашке, прошла в зал. Нехорошее предчувствие родилось при первых же шагах по самой большой комнате в квартире. Мама застыла у стола… Строгая, одетая словно собралась на работу в горисполком… Хотя, помнила Мария, сегодня было воскресенье. У ног матери на полу чёрным, блестящим боком отсвечивал чемодан…
– Что с папой? – сама не зная почему, спросила девушка.
– Ничего. С чего ты взяла? – в свой черёд спросила у дочери Ася.
– Мы уезжаем? – не сводя глаз с чемодана, предположила Мария.
– Ты уезжаешь, – пугающе твёрдо прозвучал ответ матери.
Ужас в душе Марии стал появляться постепенно, будто на чистом, белоснежном листе бумаги она вдруг стала различать маленькие пылинки и чёрные точки, на которые прежде не обращала должного внимания. Незначительные детали жизни и быта, о которых она не только подозревала, но и знала, и которые, присутствуя в глубинах её подсознания, мало раньше беспокоили, в какие-то секунды вдруг стали увеличиваться в своей значимости. Все намёки, недомолвки, предположения, опасения и слухи об арестах среди чекистов сначала обозначились крупными пятнами страха, затем стали расползаться в стороны… Пока не соединились в одно большое светящееся пятно, имя которому – катастрофа. Так в детстве для неё проявлялось изображение на фотобумаге, брошенной в проявитель, когда они вдвоём с отцом печатали по ночам фотографии. И уже красным светом, при котором при тогдашних технологиях производилась фотопечать, кровавыми кругами поплыл перед глазами ужас.
– Я никуда без вас не поеду, – жёсткой фразой точно попыталась прорвать красную пелену перед собой Мария.
– Это не обсуждается, – передвинув чемодан ближе к дочери, продолжала Ася. – Слушай меня внимательно. Когда приедешь на Урал к бабушке, перво-наперво устройся на работу, связанную с переездами…
– Мама, я сама в состоянии собрать свои вещи, – не желая принимать решение родителей как окончательное, пытаясь найти хоть какую-нибудь причину задержаться, отвечала девушка.
– У нас нет времени на сборы. Ступай умываться. Одевайся. Завтракаешь и на вокзал…