– Это я понимаю, Северус, – почти честно говорю я, поскольку о том, что происходило в школе в промежутке между приездом Фаджа и увольнением Люпина, представление имею весьма смутное. – Но ведь Люпин не виноват в том, что напал на тебя в Воющей хижине.

– Да тролль с ней, с хижиной! – отмахивается он. – Дело вообще не в этом. Я ведь уже сказал, что ты прав насчет того, что Люпин – другой человек. Он не похож на Поттера и Блэка, которые вполне могли бы быть родными братьями. Он никогда не одобрял их шуток, не разделял их интересов, имел отличное от них мировоззрение, – Северус ненадолго прерывается, чтобы уничтожить еще один стакан, и я начинаю подозревать, что добром это не кончится. – Проблема в том, что он молчал. Не возражал. Не пытался поставить их на место и объяснить, что они переходят всякие границы. И даже после происшествия в Воющей хижине он продолжал молчать.

– Ну… может, он просто не хотел терять друзей? – неуверенно предполагаю я, невольно задумавшись, нужны ли вообще такие друзья. – Или боялся, что его тайна выйдет наружу.

– Очень логично! – ехидно говорит Северус. – Он был настолько низкого мнения о своих друзьях, что считал их способными растрепать всей школе о его ликантропии, если он им хоть раз возразит, но при этом не хотел их терять? У тебя весьма своеобразные представления о дружбе.

– Хорошо, признаю, он был неправ, – я решаю не спорить, да, в общем, у меня и аргументов нет. – Но ведь это было давно. Сейчас он взрослый человек и наверняка жалеет о своих…

– Да ни о чем он не жалеет! – свирепо перебивает Северус. – В том-то и дело, что Люпин с тех пор не изменился ни на йоту. В противном случае и говорить было бы не о чем… – он на несколько секунд умолкает и неожиданно говорит: – Вот взять хоть тебя.

– А я здесь при чем? – удивленно спрашиваю я.

– А при том. Помнишь свой первый курс?

– Это когда я падал с метлы, забывал пароли, рыдал из-за снятых баллов и никак не мог понять, что конкретно нужно делать с волшебной палочкой, чтобы из нее получались заклинания? – фыркаю я. – О, да, еще как помню!

– Я не об этом. Для человека, чья магия еще бесконтрольна, это вполне нормально, – отмахивается он, даже не улыбнувшись. – Вспомни самый конец. Поттер, Грейнджер и Уизли отправились за философским камнем, а ты пытался помешать им.

– Но, Северус, это было…

– Не перебивай! Или Августа не научила тебя сидеть тихо, пока говорят старшие? Твоя затея была обречена на провал, и ты об этом знал. Грейнджер помогала тебе с учебой, и после этой выходки вполне могла послать подальше, и это ты тоже знал. Уизли тебе ничем не помогал, но его братья в отместку вполне могли устроить тебе веселую жизнь, потому что, хоть они и издеваются друг над другом, но в обиду не дают, и об этом ты тоже не мог не знать. И, наконец, Поттер, о котором тебе с младенчества прожужжали все уши, и который, как ты сам сказал, за тебя заступался. Но ты, – он указывает на меня пальцем, словно я могу не понять, о ком идет речь, – ты считал, что они неправы, и этого тебе было достаточно.

– Северус! – умоляюще говорю я. – Извини, но это какая-то ерунда. Я ни о чем таком не думал, просто не хотел, чтобы мы потеряли еще баллы, и школьные правила…

– Баллы! – он презрительно фыркает. – Тебе было одиннадцать, разумеется, тебя беспокоили баллы! Но дело не в них и уж тем более не в правилах. Не такой уж ты перфекционист. Дело в тебе самом. В том, что у тебя уже тогда были четкие жизненные принципы, наличием которых может похвастаться далеко не каждый первокурсник, да и не каждый взрослый. И ты эти принципы не нарушаешь. Даже если все твои приятели начнут поступать вопреки ним, ты стиснешь зубы и выскажешь все, что об этом думаешь. И твой поступок – яркое тому доказательство. Строго говоря, в одиннадцать лет ты смог сделать то, чего Люпин не сделал в шестнадцать и не может сделать до сих пор. Именно поэтому тебя я уважаю, а его могу только презирать. Именно так!

Я ошарашено смотрю на него и пытаюсь уложить в голове его слова. Нет, я, конечно, догадывался, что он относится ко мне с определенным уважением – в противном случае, он не стал бы общаться со мной на равных – но никак не думал, что он уважает меня вот за это. По мне так это был один из самых идиотских поступков в моей жизни, и я, признаться, так до конца и не понял, за что мне было пожаловано десять баллов. То есть, нет, понял, разумеется, – чтобы слизеринцев мелочью добить. Но уж никак не за заслуги перед факультетом. А тут вдруг выясняется, что это была демонстрация жизненных принципов. Бред какой-то, в самом деле!

Северус внимательно наблюдает за мной, наклонив голову, и неожиданно разражается самым настоящим хохотом. Хохочет он довольно долго, вытирает выступившие слезы и заявляет:

– Лонгботтом, если бы ты только видел сейчас свою физиономию! Жаль, здесь нет этого болвана Криви с его фотоаппаратом, я бы тебя запечатлел для истории.

Он тянется за бутылкой и опрокидывает недопитый стакан. Жидкость выплескивается на стол, и он, ругаясь сквозь зубы, пытается ликвидировать беспорядок. Моя попытка помочь отвергается злобным взглядом, и я покорно убираю палочку. Очистить стол ему удается только с третьего раза, что, кажется, ничуть его не смущает. Во всяком случае, он спокойно наливает себе огневиски и с несвойственным ему благожелательным выражением лица откидывается в кресле.

Все становится на свои места. Судя по всему, он просто чертовски пьян. Я слышал, с некоторыми так бывает. Пьют себе спокойно и даже не чешутся, а потом раз – и все. Видимо, это как раз о нем. Или… вообще-то он довольно давно говорит странные вещи… Может, я просто не сразу заметил? Как бы то ни было, мне, пожалуй, ст'oит пить помедленней и поменьше. Не дело, если мы оба будем неадекватны – мало ли что может случиться? Ну, а я, в случае форс-мажора, как-нибудь смогу влить в него отрезвляющее зелье. Главное, чтобы он не выкинул что-нибудь эдакое.