– Если жить надоело – вперед, – разрешила дама. – Упаси Бог – не грожу, Григорий! Ты большой мужик, делай что хочешь. Просто хочу сохранить тебя как партнера – потому предупреждаю: с Рудиным ни в коем случае общаться не стоит. Ты с ним бок о бок прожил два года, а не знаешь: он может тебя одним движением прикончить – и без оружия вовсе. Так что – не надо. Я доступно излагаю?

– Черт-те что… – с досадой пробормотал Толхаев. – Откуда что берется – ума не приложу! Или я совсем дурак и ничего не замечаю?

– Телефон – в ящик, – проигнорировала последнюю сентенцию дама. – Кассету – Саранову. От половины первого до часу – за пекарней, на восьмом шоссе, с ночным прибором, в котором будет заряженный аккумулятор. Опоздаешь, после часа ждать не стану – до конца жизни будешь мучиться в догадках. Все. Вопросы?

– А не боишься, что я тебе башку сверну? – чисто риторически поинтересовался Толхаев напоследок и затаил дыхание, желая уловить интонацию собеседницы. – Ночь, тишина, мы одни… А я, между прочим, здоровый мужик и страшно зол на тебя.

– Не в твоих интересах, – ровным голосом ответила дама. – Свернешь мне башку – вся заваренная каша рухнет на твои плечи. Кто тебя вытаскивать будет из этой передряги? Кто заказ до конца выполнять будет – сам? Нет, не боюсь. Ты с меня пылинки сдувать должен, Григорий, если не круглый идиот… Кстати, кто еще знает, чем Рудин занимается каждую воскресную ночь?

– Ты и это знаешь?! – без особого удивления сказал Толхаев. – Черт, не баба… Да никто в принципе – это наш маленький секрет. Без секретов жить скучно – вот и…

– Вот и славненько, – подхватила дама. – И молчи пока что – пусть секрет будет. Не распространяйся, когда с Сарановым будешь беседовать… Все, пока, – и положила трубку…

Разговор длился не более десяти минут – Толхаев засек время. Оставшиеся час пятьдесят до 9.00 Григорий Васильевич принимал душ, одевался, несколько раз просмотрел проклятую кассету, наглядно свидетельствующую, чем занимался Рудин в то роковое воскресенье, медленно пил текилу, пытаясь расслабиться – и все это время лихорадочно соображал, как ему поступить. Противоречивые чувства раздирали легкоранимую душу Толхаева. Жалко было Рудина – ясно, что парень пал жертвой какой-то грязной интриги, задуманной авантюристкой, свалившейся невесть откуда на их голову. В то же время настораживали ее намеки: если бы это был просто треп, она вряд ли бы пригласила его прокатиться в полночь для предъявления каких-то таинственных доказательств черт знает чего. Во что влип Рудин? Чем, собственно, он занимался все эти два года в свободное время? Чем промышлял до их встречи? Ничего не понятно… Так и не сумев прийти к однозначному решению, Григорий Васильевич, послушав мелодичный бой часов в прихожей, возвещавших, что стукнуло 9.00, прихватил кассету, выгнал своего моторного зверя из гаража, пихнул в почтовый ящик сотовый телефон и с тяжелым сердцем покатил к Саранову…

…А Рудин между тем намертво заварил Алисину газовую колонку. Он целую вечность не пользовался этим устаревшим агрегатом и потому забыл, что следует соблюдать элементарные меры предосторожности. Приняв ванну, Серега решил развлечься контрастным душем; беззастенчиво закрыл горячий кран, включил холодный и, блаженно жмурясь, встал под ледяные струи, остро ощущая, как его могучий организм радуется давно забытому удовольствию.

Колонка располагалась на кухне – Алиса стремительно проскочила мимо ванной, выключила газ и открыла горячий кран, который мстительно лупанул в мойку тугой струёй раскаленного пара.

– Господи, что за напасть такая! – в сердцах воскликнула Алиса, приближаясь к двери ванной и стуча в нее кулачком. – Рудин, ты мне колонку заварил!

Дверь распахнулась – на пороге ванной застыл удивленный Серега с банным полотенцем на чреслах. Мелкие капельки воды покрывали литые мышцы, делая незадачливого гостя похожим на рекламного мужика, который шагнул из океана в хрущебу – исключительно для того, чтобы помазать личину ароматным средством после бритья. Алиса смущенно примолкла и потупила глаза – с полуголыми мужиками вот так запросто она не разговаривала давненько. Борька у матери, в квартире никого нет – было от чего смутиться ей, еще не успевшей преодолеть комплекс мужененавистничества.

– Мне показалось? – деловито уточнил Рудин. – Или… или ко мне обратились на «ты»?

– Ты мне… Вы… Черт! Короче, колонка заварилась, – пожаловалась Алиса. – Теперь придется слесаря вызывать – я сама не умею…

– Я тоже не умею, – сокрушенно признался Рудин, пожимая железными плечами. – Целую вечность не пользовался этим мастодонтом. Но я попробую починить – кислота нужна… У вас есть уксусная эссенция?

– Есть, – тихо пробормотала Алиса, не отводя взгляда от страшного шрама под правой ключицей атлета. – Я в прошлое воскресенье еще заметила, но особого внимания не обратила… Вы были на войне, да?

– Хочу, чтобы ко мне обращались на «ты», – высказал пожелание Рудин, осторожно приближаясь к Алисе. – Я не сделаю вам ничего плохого…

Он медленно, боясь вспугнуть, взял ее ладонь и положил к белому рубцу под ключицей, сообщив голосом, обретшим бархатный оттенок:

– Здесь моя душа. Злой человек хотел ее вырвать, но судьба распорядилась иначе. Закройте глаза и представьте себе, как это было: жара, пыль, огненная оса, летящая навстречу…

– Дурачок, – сказала Алиса, не отнимая руку. – Душа вовсе не здесь. Анатомию не знаешь… Не знаете. И вообще…