Немаловажную роль в подготовке (4) сыграла консультативная группа из сторонних людей, которых Робин Джанврин пятнадцать раз собирал в 2001 году на ланч в Китайской столовой. В группу входили именитые представители пиар-индустрии, телерадиовещания и прессы – например, Либби Первес, ведущая колонки в “The Times” и отражающая взгляды “средних британцев”. Претворяя в жизнь решение о большей открытости, Джанврин и Саймон Уокер пригласили в том числе и критиков монархии – в частности, Вахида Алли, пэра-лейбориста, а также успешного телевизионного продюсера и борца за права сексуальных меньшинств. Участники комиссии вносили собственные идеи и критиковали сценарии, предлагаемые придворными сановниками. И членство в комиссии, и обсуждаемые планы держались в тайне на протяжении всей подготовки.

Популярность королевы в регионах замеряли опросами с участием фокусных групп (5). Эти исследования помогли советникам Елизаветы II составить трехмесячный график шестнадцати турне по регионам Великобритании с 1 мая. Дворец намеренно поставил первыми пунктами (6) маршрута графства Корнуолл и Девон как наиболее симпатизирующие монархии. Чтобы обеспечить максимальное освещение в СМИ, пресс-служба провела брифинги в трех тысячах общественных организаций на местах, прежде чем перейти к неофициальным брифингам для национальной и региональной прессы, за которыми последовали встречи с международными СМИ.

25 апреля 2002 года королева принимала в Виндзорском замке более семисот пятидесяти журналистов, представляющих как мелкие региональные издания, так и крупнейшие лондонские ежедневники. Алистер Кэмпбелл не удержался от сарказма: “Жалкое зрелище являли собой эти так называемые акулы пера, особенно провозглашающие себя республиканцами, когда принялись кланяться и приседать” (7). Королева “с легкостью лавировала между ними, и они пускали слюни умиления”. Когда Саймон Уокер предложил (8) ее величеству устроить такой же прием лет через пять, Елизавета II сказала, что лучше через десять.

Четыре дня спустя Тони и Шери Блэр давали обед на Даунинг-стрит для Елизаветы II, Филиппа, четверых ныне живущих бывших премьеров – Хита, Каллагана, Тэтчер и Мейджора – и родных уже ушедших. “Какое счастье! – воскликнула королева, приветствуя Блэров. – Никого никому не надо представлять” (9). Кэмпбелл отметил существенную разницу в поведении королевы в Виндзоре, “когда она вела вынужденную светскую беседу” (10), и здесь, в резиденции премьера, “где ее радость казалась неподдельной”.

На следующий день Елизавета II выступила перед обеими палатами парламента в Вестминстерском зале, где всего три недели назад стоял гроб с телом ее матери. Как и в 1977 году, речь была составлена королевой лично и отражала главную мысль юбилейного года. “Перемены стали неотъемлемой частью существования, – сказала Елизавета II. – Искусство управления ими только развивается, и от того, как мы их примем, зависит наше будущее” (11). Она подчеркнула важность таких незыблемых для Британии ценностей, как умеренность и прагматизм, изобретательность и творческий подход, справедливость и терпимость, а также приверженность традициям и долгу.

Продолжая тему всеохватности, она упомянула “консолидацию нашего многокультурного и многоконфессионального общества” как “крупнейшее достижение” с 1952 года, которого удалось добиться “мирным путем и доброй волей”. (Несколькими днями ранее было объявлено (12), что во время летнего путешествия ее величество посетит индуистский храм, еврейский музей, храм сикхов и исламский центр – впервые за всю жизнь переступив порог мечети.) В свои семьдесят шесть Елизавета II вновь подтвердила готовность “продолжать, при поддержке моей семьи, служение народу нашей великой страны, отдавая ему все свои силы, независимо от грядущих перемен”. Тысяча пэров и депутатов поднялись на ноги и устроили громкую продолжительную овацию, одновременно тронув и смутив своим откликом ее величество.

Совершив первые три поездки в регионы, Елизавета II отправилась 13 мая в Северную Ирландию с трехдневным визитом, в атмосфере которого не осталось и следа напряжения, царившего во время Серебряного юбилея. Подписанное 10 апреля 1998 года Белфастское соглашение принесло Ольстеру мир, позволив представить и протестантское большинство, и католическое меньшинство в создающемся законодательном собрании (получившем автономию от Лондона). Кроме того, теперь объединение Ирландии могло состояться лишь с одобрения избирателей и Ольстера, и Ирландской Республики.

Четыре года спустя Елизавета II впервые обратилась к депутатам Североирландской ассамблеи как их королева на приеме в здании парламента в Стормонте. Она отметила выпавшую им “историческую возможность приблизить управление Северной Ирландией к народу”, которому они служат, и “оправдать ожидания как тех, кто горд причислить себя к британцам, так и тех, кто считает себя прежде всего ирландцем” (13).

Центральным событием Золотого юбилея стали четырехдневные “народные гулянья” в начале июня с двумя беспрецедентными концертами в садах Букингемского дворца. Каждый из них посетили двенадцать тысяч поклонников, отобранных в случайном порядке из почти двух миллионов желающих, и оба концерта транслировались в прямом эфире BBC. В субботу 1 июня играли классику, в понедельник 3-го – поп-музыку.

Поп-концерт потребовал некоторых дипломатических усилий от организаторов. “Нам важно было заинтересовать юбилеем молодежь” (14), – поясняет Саймон Уокер. В конце концов Робин Джанврин уговорил королеву, которая категорически отказывалась слушать поп-певцов три часа. В качестве компромисса было решено, что ее величество прибудет за тридцать пять минут до конца.

Концерт начался выступлением Брайана Мэя, гитариста “Queen”, который сыграл свою вариацию на тему государственного гимна с крыши Букингемского дворца. Когда появилась Елизавета II (15), Эрик Клэптон пел “Лейлу” (“Layla”), и дама Эдна Эверидж (комический персонаж Барри Хамфриса) представила королеву как “золотую именинницу”. Королева, заткнув уши желтыми берушами (16), просидела с Филиппом, Блэрами и двадцатью четырьмя членами королевской семьи в ВИП-ложе до конца представления, завершившегося “Хей, Джуд” (“Hey Jude”) в исполнении Пола Маккартни. В сопровождении мужа, Чарльза, Уильяма и Гарри Елизавета II вышла вместе с исполнителями на сцену. Чарльз поздравил “мамочку” и выпил за “пятьдесят выдающихся лет” (17), добавив: “Ты воплотила нечто жизненно для нас необходимое – постоянство. Ты была и остаешься островком незыблемости и традиции посреди глубокого, иногда бурного, моря перемен”. Под одобрительные возгласы наследник престола поцеловал мать в щеку.

После концерта Елизавета II зажгла сигнальный огонь перед памятником Виктории – первый в цепочке из двух с лишним тысяч костров, запылавших в Великобритании и странах Содружества. В Кении костер зажгли близ отеля “Тритопс”, где Елизавета II стала королевой. Вечер завершился красочным фейерверком и световым шоу на фасаде дворца – на радость миллионной толпе, которая заполонила Мэлл и ближайшие парки. Королева и Филипп смотрели шоу со специального помоста, встречая улыбками нарисованный цветными лучами на фасаде развевающийся британский флаг.

В последний день торжеств, вторник 4 июня, состоялся церемониальный проезд богато украшенной Золотой парадной кареты из дворца к собору Святого Павла на юбилейную службу, за которой последовал обед в ратуше. На обеде Тони Блэр сказал королеве: “Почет можно унаследовать, но любовь – только заслужить, и любовь народа к вам не вызывает сомнений” (18). Днем королева и Филипп посетили фестиваль на Мэлл, в котором приняли участие двадцать тысяч человек – в том числе церковный хор из пяти тысяч солистов и представители пятидесяти четырех стран Содружества в народных костюмах. К вечеру огромная толпа почти целиком запрудила Мэлл. Люди размахивали флагами, радовались, пели, как и двадцать пять лет назад, “Землю надежды и славы” и “Боже, храни королеву!”, а Елизавета II с родными махали им с дворцового балкона. Над ними, на высоте всего в полкилометра, пролетел “конкорд” в сопровождении пилотажной группы ВВС “Красные стрелы”.

Празднества продолжались все лето – Елизавета II тем временем проехала около трех с половиной тысяч миль на Королевском поезде и посетила семьдесят городов. В Сандрингеме, Балморале, Букингемском дворце и Холируде прошли открытые приемы. Проводились и частные вечеринки. Пятьдесят человек, в детстве побывавшие пажами (19) на разных королевских мероприятиях, пригласили ее величество на торжественный ужин в закрытом клубе “Уайтс”, куда женщины допускались лишь в исключительных случаях. Как рассказывал позже один из участников, кто-то из завсегдатаев при виде ее пробурчал: “Королева в “Уайтсе” – докатились…” (20) (Фотография ее величества в окружении бывших пажей висит на почетном месте в туалете клуба.)

Золотой юбилей имел оглушительный успех. “Люди неожиданно осознали, что ее величество – это стабильность, покой, постоянство, умение владеть собой в черные дни и чувство юмора, спасающее, когда все идет кувырком, – говорит ее бывший пресс-секретарь Чарльз Энсон. – Спустя пятьдесят лет они вдруг прозрели и поняли, чем ценна королева” (21). Пресса фонтанировала признаниями в любви. Юбилейные торжества, как отмечала BBC, “убедительно доказали, что королева и монархия по-прежнему в чести у миллионов британцев” (22). Подтверждали это и результаты опросов. “Народ почувствовал внимание королевы и стремление разделить с ним свою радость” (23), – говорит Роберт Вустер из MORI. Когда проводимые дворцом опросы только начались, число считающих, что монархия далека от народа, составляло около 40%, но после юбилея эта доля снизилась до 20% с небольшим.

Осенью 2002 года королева оказалась втянута в неприятную историю, касающуюся ее встречи пятилетней давности с Полом Барреллом, дворецким покойной принцессы Уэльской. За безоговорочную преданность (которая, как выяснилось, не означала умения держать язык за зубами) его прозвали “скалой”. До того как стать дворецким, Баррелл работал лакеем в Букингемском дворце, и за службу Елизавета II представила его к своей личной награде – Королевскому Викторианскому ордену. Говорили, что Баррелл очень глубоко переживает гибель Дианы, поэтому, когда он попросил аудиенции во дворце, королева не стала отказывать.

18 декабря 1997 года, в четверг вечером, Елизавета II приняла бывшего дворецкого в личной гостиной на втором этаже с видом на сад. Полтора часа кряду (24) он говорил о проблемах Дианы и о ее чувствах к Чарльзу. Баррелл сообщил, что мать Дианы (25), Фрэнсис Шэнд-Кидд, наведываясь в Кенсингтонский дворец, уничтожает Дианины письма и документы, поэтому он “забрал часть бумаг принцессы на хранение” (26) – впрочем, упомянул он об этом (27) вскользь.

Три года спустя (28), в январе 2001-го, по наводке другого бывшего придворного, полиция устроила у Баррелла обыск. В результате было обнаружено более трехсот предметов из резиденции Дианы, включая дизайнерскую одежду, драгоценности, сумки и мебель, а также ряд вещей, предположительно принадлежащих Чарльзу и Уильяму. Бывшего дворецкого обвинили в краже. Пока проводилось расследование, королева несколько раз беседовала с Робином Джанврином (29), однако не говорила о разговоре с Барреллом, поскольку не сочла обмолвку (30) о взятых на хранение бумагах относящейся к текущему делу. Баррелл, в свою очередь, скрыл суть беседы от своих адвокатов, назвав ее “личным разговором” (31).

Суд над Барреллом начался 14 октября 2002 года, накануне возвращения Елизаветы II из десятидневной поездки в Канаду в честь Золотого юбилея. В пятницу 25 октября по дороге на поминальное богослужение Филипп с Чарльзом обсуждали (32) нашумевший процесс. Филипп упомянул, что королева встречалась с Барреллом после смерти Дианы и дворецкий говорил о припрятанных бумагах. Судя по всему, Чарльз об этой встрече слышал впервые. Он немедленно сообщил своему личному секретарю, а тот дал знать властям. 1 ноября дело было закрыто как “строящееся на ложном допущении, будто мистер Баррелл никогда не упоминал, что берет вещи” (33). И хотя слова Баррелла в разговоре с королевой относились лишь к неустановленному числу документов, а не к уйме ценных вещей, этого оказалось достаточно, чтобы прекратить слушания.

Пресса не смогла упустить такой сенсационный поворот и предположила, что Елизавета II с сыном нарочно попытались остановить процесс, чтобы избежать публичной дачи показаний о покойной принцессе и королевской семье. Встречное предположение, что королева – женщина уже пожилая и рассеянная (34), вдохновляло еще меньше.

На самом деле ее величество ничего не забыла. Еще раньше, в Балморале, когда во всех новостях трубили о предстоящем суде, Елизавета II развлекала гостей беседой за аперитивом, прежде чем отправиться на барбекю. “Она раскладывала пасьянс, спокойно и неторопливо, – говорит знакомый, бывший с ней в тот день. – И вскользь упомянула о беседе, состоявшейся у нее с Барреллом. Она отчетливо помнила, что Баррелл сообщил ей лишь о нескольких документах, а не о сотнях вещей” (35). Судя по всему, разоблачение Баррелла для нее мало что значило. “По ее словам, она и думать не думает о том разговоре, – утверждает знакомый. – Вспомнила о нем лишь потому, что из-за предстоящего суда Баррелл был у всех на устах, и наверняка пересказывала прежде, если приходилось к слову”.

Майкл Пит, который к тому моменту съехал из Букингемского дворца, став личным секретарем Чарльза, провел скрупулезное расследование, выясняя, не было ли “нарушений и упущений” (36) в закрытии дела Баррелла. Никаких доказательств намеренного саботажа слушаний Пит не обнаружил. Он подчеркнул, что, если бы такая цель действительно преследовалась, “у дворца была масса возможностей вмешаться раньше и предотвратить или замять процесс”. Суть обвинений пресса донесла до публики уже после начала слушаний, что еще раз подтверждало: Баррелл перетаскал к себе сотни вещей втихую.

Через неделю после закрытия дела Елизавета II посетила Поминальное поле у Вестминстерского аббатства, где в память о погибших в бою британских военных были воткнуты в землю девятнадцать тысяч крестиков – по традиции, берущей начало в 1928 году, когда таким способом впервые почтили павших в Первой мировой. Прежде сюда каждый год приходила королева-мать, останавливаясь поговорить с бывшими военными и родными уже покойных ветеранов. В ноябре предыдущего года (37) она пришла воткнуть крестик, несмотря на минусовую температуру, а теперь крестик установила Елизавета II в ходе короткой поминальной службы, на которую собрались несколько тысяч человек. Во время минуты молчания, которой завершилась молитва, у королевы по щекам текли слезы.