Душевная ранимость, появившаяся после перипетий 2002 года, не означала хрупкости здоровья, которое у королевы оставалось по-прежнему крепким. На конноспортивном шоу в Виндзоре в мае она поразила зрителей своей энергией, болея за Филиппа во время соревнований конных упряжек в Большом Виндзорском парке. “Она подъезжала на своем “рейнджровере” к каждому из препятствий с интервалом в полмили, – вспоминает Нини Фергюсон, американская участница соревнований. – Филипп правил четверкой. Королева смотрела, как он проходит препятствия, потом запрыгивала назад в машину. Она была в резиновых сапогах, платок реял по ветру, за ней семенили четыре или пять корги, и она казалась воплощением молодости, энергии и боевого духа” (38).

В начале января 2003 года Елизавета II поскользнулась в Сандрингеме, где навещала свою надежду – жеребенка по имени Дезерт Стар, – и порвала мениск правого колена. Травма потребовала хирургического вмешательства (39). В письме к Монти Робертсу королева жаловалась, как ужасно “томиться в четырех стенах” (40), лишившись катания верхом и прогулок с собаками. Колено зажило, и менее года спустя Елизавета II перенесла аналогичную операцию на втором мениске (41), где врачи обнаружили легкие повреждения. Проходив несколько недель с тростью, она вскоре вернулась к еженедельным поездкам в седле. Елизавета II сделала одну-единственную уступку возрасту – пересела с высоких лошадей, на которых ездила десятилетиями, на коренастых пони породы фелл. “Они около четырнадцати ладоней в холке, надежные приземистые коняшки, – говорит Майкл Освальд. – В ее возрасте вообще мало кто ездит верхом, так что безопасность не помешает” (42).

Потеряв мать и сестру, Елизавета II стала проводить больше времени в кругу своей растущей семьи. Прежде по воскресеньям в Виндзоре, посетив службу в королевской часовне Всех Святых, она приходила в Ройял-Лодж на аперитив. Теперь вместо этого она отправляется (43) к своей миниатюрной и энергичной кузине Маргарет Роудз, которая живет в коттедже в глубине Большого Виндзорского парка (44). Там царят простота и уют, обстановка скромная, а на полу валяются резиновые игрушки Гильды, вест-хайлендского терьера хозяйки. Столы в гостиной уставлены фотографиями королевы-матери, короля Георга VI и Елизаветы II в балморалской экипировке.

Когда в 1981 году у мужа кузины обнаружили смертельную стадию рака, Елизавета подарила ей этот дом, чтобы проще было добираться до лондонских больниц оттуда, чем от фермы в Девоне. “Ты не против переехать в предместья?” (45) – спросила Елизавета II. “Это был ответ на наши молитвы”, – вспоминает Маргарет Роудз.

Каждое воскресенье после церкви королева садится за руль своего “ягуара” и едет к Маргарет (46). Кузина встречает ее реверансом, Елизавета II присаживается на потертый диван в гостиной, не снимая шляпу, в которой нужно еще доехать обратно до замка. Под джин с “Дюбонне” они беседуют о событиях прошедшей недели, обмениваются новостями о родных и знакомых – например, о здоровье пожилого балморалского егеря.

В 2002 году, принесшем как страшные утраты, так и народную признательность, Елизавета II перевернула страницу, оставив лихие 1990-е позади. Теперь королева чаще улыбалась на людях. Она стала общительнее, радушнее, спокойнее – больше похожей на мать в каких-то аспектах. “Как ни кощунственно звучит, но, по-моему, королева расцвела после смерти матери” (47), – говорит Роберт Солсбери. Монти Робертс считал, что “она теперь больше, чем прежде, интересуется чудесами природы” (48).

В 2003 году Елизавета II обедала с отрядом гренадеров в Офицерской столовой Сент-Джеймсcкого дворца (красивом высоком зале, украшенном предметами антиквариата, полковым серебром, деревянной дверью от офицерской латрины из окопов Первой мировой и портретом молодой королевы Виктории) (49). Доносившийся через открытые окна хохот и громкие разговоры помешали гофмейстеру ее величества Малкольму Россу, жившему там же, во дворце, и он пожаловался на шум, не зная, кто приглашен в этот вечер на обед. Когда один из гвардейцев доложил о жалобе королеве, та ответила: “Передайте Малкольму, чтобы не валял дурака” (50).

Роберт Солсбери заметил перемены в поведении Елизаветы II, когда она сидела рядом с ним на праздновании семидесятилетия Джинни Эрли в клубе “Аннабель” в феврале 2003 года. Королева рассказывала друзьям, как ей не терпелось сюда попасть, потому что в ночном клубе она не бывала практически с самого замужества. “Первый раз видела такое бурное веселье, – свидетельствует Аннабель Голдсмит (в честь которой получил свое название клуб), также сидевшая рядом с королевой. – Эта суровая женщина смеялась и шутила, развлекая весь стол” (51).

На следующий день у Елизаветы II был запланирован визит в аббатство Святого Альбана к северу от Лондона. Когда ее знакомили с сановниками, настоятель, заметив Роберта Солсбери, спросил королеву, встречалась ли она с ним прежде. “Да-да, – не моргнув глазом ответила ее величество. – Вчера мы с Робертом гуляли до половины второго в ночном клубе” (52).

Она нашла новую наперсницу в лице Анжелы Келли, заменившей Бобо Макдональд. Младше королевы на двадцать пять лет (53), Келли поступила в дворцовые горничные из армии и дослужилась до камеристки, самостоятельно повысив затем это звание до “личного помощника”. Как и Бобо, которая была дочерью железнодорожника, Келли происходила из скромной семьи ливерпульского докера. Однако в отличие от Бобо, державшейся в тени, блондинка Келли со своим искрометным характером стала заметной фигурой в королевской свите.

Когда Келли рядом, “вокруг царит веселье” (54), – говорит Анна Гленконнер. “Она заполнила пустоту, образовавшуюся после смерти Маргарет и матери” (55), – считает один из родственников королевы.

Келли профессионально следит за гардеробом Елизаветы II, переосмысливая традиции королевских модельеров Хартнелла и Эмиса с учетом некоторой театральности появлений ее величества на публике. Камеристка часто сопровождает придворных сановников в подготовительных поездках перед зарубежными визитами, выясняя, как будет обставлен выход королевы. Она изучает национальные цвета, узнает, какие обладают для данного народа отрицательным или положительным значением. “Анжела понимает, что на улице королева должна быть видна издалека, а в машину можно надеть что-то более нейтральное, серое или бежевое” (56), – поясняет старший королевский советник. Келли часто прибегает к услугам кутюрье, например Стюарта Парвина, однако многие платья, пальто и шляпки для королевы она моделирует сама, а затем отдает шить на заказ по невысокой цене.

Королева всегда интересовалась своими драгоценностями и историей аксессуаров в обширной личной коллекции. Ей нравится демонстрировать их как широкому кругу публики, так и в домашней обстановке, надевая иногда на званые обеды по нескольку колец, в том числе на указательный палец. Знакомясь на обеде в Уинфилд-Хаусе с Джоэлем Артуром Розенталем, создателем ювелирной компании “JAR”, Елизавета II проявила осведомленность: “Я слышала, Дэмьен Херст инкрустировал бриллиантами череп? Мне больше нравятся те, что сейчас у меня на шее” (57).

Вслед за своей начальницей Анжела Келли использует компьютерные базы данных, чтобы не ударить в грязь лицом, когда королева будет выбирать украшения. “Анжела выкапывает самые неожиданные подробности, – говорит одна из фрейлин. – Если брошь, например, мексиканская, расскажет, откуда именно добыты камни. Ей интересно, она получает удовольствие” (58).

В среду 19 ноября 2003 года королеву с придворными ждала утренняя сенсация в рубрике “Мировой эксклюзив “Daily Mirror” – на первой странице красовалась фотография лакея на знаменитом дворцовом балконе под кричащим заголовком: “Внедрился!” Ниже следовало пояснение: “Перед приездом Буша мы раскрываем крупнейший скандал в системе королевской безопасности благодаря нашему корреспонденту, который два месяца прослужил лакеем Букингемского дворца” (59). Далее шли четырнадцать страниц (60) сделанных тайком снимков, а также описаний личных покоев и распорядка членов королевской семьи, перемежающихся не менее броскими заголовками (“Я мог отравить королеву”). Все это было делом рук двадцатишестилетнего репортера “Mirror” Райана Пэрри, который обманом нанялся в лакеи и теперь сливал добытую информацию, нарушая подписку о неразглашении, взятую при приеме на службу.

Газета пыталась убедить читателей, что старалась для всеобщего блага, однако на самом деле хотела только одного – подсмотреть за королевой и ее родными в домашней обстановке. Больше всего пересудов вызвала фотография накрытого для королевы и принца Филиппа завтрака – белая скатерть, цветочная композиция, серебряные приборы, костяной фарфор, дорогой радиоприемник и три расставленные строго по линейке коробочки “таппервэр” с кукурузными хлопьями и овсянкой. Пэрри написал, что королева завтракала тостом “с капелькой апельсинового джема”, но и его почти весь скормила своим корги под столом.

Еще он сообщал, что для каждого чайного подноса имеется отдельная схема расстановки посуды, что убежденный трезвенник Эндрю может приложить лакея грубым словом, принцесса Анна требует к завтраку “совершенно почерневший банан и спелое киви” и “ест не спеша”. Софию Уэссекскую он назвал “доброй и благодарной”, а ее величество вышла в его описании любительницей поболтать по душам – “которой явно недостает королевского высокомерия” (61), как отметила “The Sunday Times”.

Фотографии и описания личных покоев продемонстрировали публике любовь Эндрю к мягким игрушкам и подушечкам с вышитыми лозунгами типа “Ешь, спи и смени жену”, гостиную Анны, “под завязку забитую книгами, безделушками, кипами журналов и бумаг”, и аккуратно прибранные комнаты Эдварда и Софии Уэссекских с современной обстановкой. Пэрри даже удалось щелкнуть ванную Уэссексов с картинкой-комиксом, на которой ее величество беседует с делегацией пингвинов в “королевских нарядах”.

На следующий день “Mirror” нанесла новый удар, выпустив вторую серию, “виндзорскую” (62), где на первой странице Пэрри гладил двух королевских корги на фоне замка, а дальше шли одиннадцать полос фотографий и рассказов о работе лакея в Виндзоре по выходным. На снимке накрытого к завтраку стола виднелась подборка утренних газет для королевы – сверху, как всегда, “The Racing Post”, затем “Daily Mail”, “Express” и “Mirror” (с очередной сенсацией, отрывком из разоблачительной книги Пола Баррелла о королевской семье), затем “Dayly Telegraph” и “The Times”.

Пэрри выдал и пристрастие королевы к просмотру на редкость низкопробных телепередач за обедом – популярной полицейской драмы “Чисто английское убийство” (“The Bill”) (“Не люблю я его, – призналась Елизавета II Пэрри, когда тот наливал ей кофе, – но втянулась и смотрю”), бесконечного сериала “Ист-эндцы” (“EastEnders”) и, что самое невероятное, комедийного шоу “Домашнее видео Керсти” (“Kirsty’s Home Videos”), составленного из любительских роликов и изо билующего “голыми задами”. Завершала выпуск панорама роскошного викторианского летнего павильона при замке с растениями в кадках, скульптурами, бассейном, крытым бадминтонным кортом, настольным теннисом и деревянным тренажером принца Филиппа для поло в сетчатой ограде.

Королева пришла в ярость, и придворные юристы немедленно подали в суд на газету, обвиняя ее в “злонамеренном вторжении в частную жизнь без законного на то основания” (63). Они добились бессрочного судебного запрета, обязывающего “Mirror” воздержаться от дальнейших публикаций на данную тему и лишающего газету возможности перепечатывать ряд фотографий. Издательство выплатило Елизавете II двадцать пять тысяч фунтов в счет судебных издержек, передало королевской семье все неиспользованные снимки и уничтожило неопубликованные репортажи.

Тем не менее редактор “Mirror” Пирс Морган, который стал популярным телеведущим в Соединенных Штатах, добился своего. Он не просто высмеял королевскую семью, но и подгадал с публикацией (64) (на которую тут же откликнулись и другие издания) к приезду Джорджа и Лоры Буш со вторым за время президентства государственным визитом. Из американских руководителей в Букингемском дворце с таким размахом прежде принимали лишь Вудро Вильсона в декабре 1918 года.

Исторический визит Бушей и без того был омрачен трудностями с обеспечением безопасности и возможным многотысячным маршем протеста против войны в Ираке. В результате королеве пришлось отменить традиционную торжественную встречу на Конногвардейском плацу и проезд в каретах по Мэлл. Вместо этого обошлись усеченной церемонией на парадном дворе за оградой Букингемского дворца, где обычно проходит смена караула. Переночевав в дальней части дворца, Буши обогнули здание на автомобиле и подъехали к переднему фасаду, затем поднялись по накрытым красной дорожкой ступеням в специально построенный павильон, где их приветствовала королева и прочие официальные лица. Прогарцевала дворцовая кавалерия, президент с герцогом Эдинбургским осмотрели почетные караулы, и все проследовали во дворец на ланч – получилось несколько надуманно и скомканно (65), что пресса не преминула отметить.

Бушам тем не менее понравилось, и королева, которая уже давно завязала с президентской четой непринужденную дружбу, помогла им почувствовать себя как дома. “Ее не пугали массовые протесты, – вспоминает Джордж Буш. – Она многое повидала в жизни и не обращала на них внимания. Как и я” (66).

Вечером королева давала торжественный банкет на сто шестьдесят персон. На следующий вечер Джордж и Лора Буш ответили на гостеприимство более скромным и камерным ужином у Уилла и Сары Фэриш в Уинфилд-Хаусе. В число шестидесяти приглашенных вошли такие выдающиеся американцы, проживающие в Британии, как сенатор Джордж Митчелл и Роз-Мари Браво, генеральный директор “Берберри”. “Напоминало встречу старых друзей, – говорит Кэтрин Фентон, секретарь Белого дома по протокольным вопросам. – Королева и герцог Эдинбургский тепло приветствовали Фэришей, много было смеха и радости” (67).

Протестующие на улицах всю неделю поносили не только Буша, но и Блэра, хотя премьер-министру в вину ставилось другое – затянутая лейбористами кампания по запрещению охоты на лис. Когда Блэр попробовал объяснить суть дела, Буш удивился: “Зачем вы вообще это начали?” (68) Президент, как отметил Блэр, “по обыкновению смотрел в корень”.

Предлагаемый запрет объединил борцов за права животных, переживающих за лис, которые гибли на охоте мучительной смертью, и противников аристократии. Блэр видел в этом шаге исключительно политическую уловку, призванную умаслить левое крыло партии. Дебаты по поводу запрета растянулись (69) на семь с лишним сотен парламентских часов – так долго не обсуждался ни один законопроект блэровской эпохи. Кроме того, он вызвал серию протестов лондонского “сельского альянса”, собиравшего огромные толпы мирных демонстрантов – от земельных аристократов до скромных сельских жителей, зарабатывавших этой охотой себе на жизнь. И хотя принц Уэльский к протестующим не примкнул, он, будучи, как и его сыновья, заядлым охотником, открыто выступал в защиту этого хобби, сообщив Тони Блэру, что запрет “абсурден” (70). Блэр, в свою очередь, посоветовал Чарльзу не “ввязываться в политические игры” (71). Преобладающее в королевской семье мнение выразила София Уэссекская: “Охота на лис – это всего лишь отстрел вредителей, но люди привыкли считать ее пустой забавой дармоедов-аристократов” (72), добавив, что Блэр “ничего не смыслит в сельском хозяйстве”. Позже премьер признал ее правоту (73).

Елизавета II вынуждена была сохранять нейтралитет. Однако, как отмечала ее кузина Маргарет Роудз, “она в душе сельская жительница. Она обязательно отстояла бы охоту, поскольку это один из стержней, на которых держится сельское хозяйство” (74). По своему обыкновению, королева несколько лет потихоньку обрабатывала Блэра (75) во время его приездов в Балморал, пока законопроект не вынесли на голосование. Она терпеливо объясняла ему за обедом, что охотой увлекаются не только высшие слои общества, но и обычные люди. Некоторые охотники, например, не имея своих лошадей, берут их напрокат на платных конюшнях. Королеве казалось, что Блэр должен знать о таких предприятиях, составляющих костяк сельского хозяйства, но он о них слышал в первый раз.

Разъяснения Елизаветы II помогли Блэру понять экономическую и социальную значимость охоты для сельской местности, и позже он признал, что “считает этот запрет одной из своих самых больших законодательных ошибок” (76). Блэр утверждал, что ему было уже не под силу остановить принятие в 2004 году Закона об охоте. На самом же деле “он позволил собственной партии забаллотировать встречное компромиссное решение” (77), – писал Чарльз Мур в “The Spectator”, в результате чего “в парламенте протащили полный запрет”. Охота на лис тем не менее не исчезла, поскольку хитрые охотники пользуются “дырами” в законе, а предполагаемые крупные штрафы взимать так и не начали. Однако членам королевской семьи пришлось от этого увлечения отказаться, как от формально незаконного.

В субботу 9 апреля 2005 года принц Уэльский наконец женился на своей давней возлюбленной Камилле Паркер-Боулз – спустя тридцать четыре года после знакомства и почти через два десятилетия после возобновления романа в середине 1980-х. Ему было пятьдесят шесть, ей – пятьдесят семь.

Камилла развелась с первым мужем в 1995 году и после смерти Дианы постепенно приобщалась к королевскому окружению. Впервые ее увидели на публике с Елизаветой II и остальными на двух концертах по случаю Золотого юбилея (78) в Букингемском дворце. Несмотря на то что роман Камиллы с Чарльзом усугубил проблемы в браке с Дианой, королеве многое в ней нравилось – здоровый юмор, устойчивая психика, душевная теплота, здравомыслие, а главное – преданность Чарльзу. Камилла увлекалась охотой и рыбной ловлей, значимыми для королевской семьи, и принимала все их традиции. Все годы, когда Камиллу поливали грязью в прессе, она стойко хранила молчание, что тоже подкупило Елизавету II. “Камилла никогда не жалуется, – сообщила она одному из давних друзей. – Она решает проблемы по мере поступления и старается относиться к ним с юмором” (79). Когда таблоиды за несколько недель до свадьбы стали нагнетать обстановку, Камилла пошутила: “Подумаешь, событие, две старые развалины женятся” (80).

Смягчившиеся за это время каноны англиканства позволяли венчаться двоим разведенным, однако главы церкви решили, что совершенная обоими супружеская измена оскорбит как священников, так и прихожан. В результате Камилла и Чарльз обменивались клятвами в Виндзорской ратуше.

Как глава Англиканской церкви, королева сочла неподобающим присутствовать на гражданском бракосочетании в ратуше вместе с двадцатью восемью членами семьи. “Ее отсутствие было продиктовано исключительно общественным статусом и ни в коей мере не личными чувствами, – писал Джонатан Димблби. – Как бы им ни хотелось, советники знали, что не переубедят ее – она не придет, даже понимая, насколько черствой и старомодной рискует показаться” (81). Однако на последовавшем затем богослужении в часовне Святого Георгия Елизавета II с Филиппом появились.

Среди семисот двадцати собравшихся, заполнивших всю часовню, были и Блэры, и другие политические лидеры, а также представители королевских домов Европы и Ближнего Востока, многочисленные титулованные особы и звезды кино и телевидения, в частности Кеннет Брана и Прунелла Скейлс. На традиционной службе, которую проводил Роуэн Уильямс, 104-й архиепископ Кентерберийский, использовалась “Книга общественного богослужения” 1662 года, которую Чарльз предпочитал современной версии. Вместо морской формы, в которой он венчался в Вестминстерском аббатстве четверть века назад, Чарльз облачился в визитку, а Камилла (которая стала теперь герцогиней Корнуолльской) – в элегантное шелковое платье-плащ до пола из бледно-голубого шелка с золотой вышивкой. Выйдя из западных дверей часовни, они отказались целоваться перед двумя тысячами доброжелателей, пропущенных по билетам на территорию замка, но сделали пятиминутный круг почета, пожимая руки и принимая поздравления.

На приеме, устроенном матерью принца в парадных покоях замка, все веселились от души. “У меня два важных объявления, – сказала Елизавета II. – Всем хочется знать, кто выиграл Большой национальный [24] , – так вот, это был Хеджхантер” (82). Когда аплодисменты стихли, она повернулась к Чарльзу и Камилле: “Преодолев Бичеров ручей и Кресло [самые опасные препятствия этого турнира], счастливые молодожены гордо вступают в круг почета победителей”. “Раздался дружный гул одобрения, совершенно неаристократичный” (83), – писал заслуженный телерадиоведущий Мелвин Брэгг, польщенный возможностью оказаться среди “великих Англии”, празднующих свадьбу. Чарльз поблагодарил свою “драгоценную Камиллу” (84) за то, что “рискнула выйти за меня замуж”. Юмористка Джоан Риверс, подруга новобрачных, знакомясь с королевой, сказала: “Сегодня вечером я выступаю у Ларри Кинга, обязательно расскажу ему, какая у вас красивая брошь” (85). – “Спасибо”, – ответила слегка озадаченная королева.

Уезжая из замка в Беркхолл на медовый месяц, новобрачные остановились у парадного входа, где Камилла с королевой – впервые на публике – расцеловались на прощание. Принцы Уильям и Гарри тоже поцеловали новоиспеченную мачеху (86), которая вслед за тем села в автомобиль с надписью “принц” и “герцогиня” на ветровом стекле.

В июне того же года Уильям окончил шотландский Университет Сент-Эндрюс. Его младший брат Гарри начал делать карьеру военного, и Уильям планировал заняться тем же. Однако сперва он поработал на отцовских фермах в Глостершире и в Чатсуорте, резиденции герцога и герцогини Девонширских, чтобы набраться опыта управления недвижимостью. Три недели он наблюдал за работой таких финансовых учреждений, как Банк Англии, Лондонская фондовая биржа и “Lloyd’s”, “усваивая, как функционируют и взаимодействуют различные финансовые институты” (87). К январю 2006 года он поступил в Королевскую военную академию в Сандхерсте, которую к тому моменту оканчивал Гарри.

В свои двадцать два Уильям уже демонстрировал соответствие образу будущего наследника престола, добиваясь своего с упорством, похожим на материнское. Он мог поступать наперекор, если на него давили (88), и все же, по его собственным словам, чаще “прислушивался, поскольку, когда говорят, что я не прав, обычно так и есть”. Он научился жить “в свете софитов”, хотя пристальное внимание “несколько мешало”. И в то же время ценил “простоту, когда никто не делает за тебя самых обычных, повседневных вещей”. Он даже за покупками любил ходить сам и расплачиваться картой, потому что “для наличных я слишком безалаберный”.

Королева и принц Филипп играли заметную и значимую роль в жизни внуков, которых с появлением в ноябре 2003 года первой дочки Эдварда и Софии, Луизы, стало семь. Особенное внимание Елизавета II уделяла Уильяму как второму в очереди престолонаследия. Во время учебы в Итоне он часто наведывался к бабушке в Виндзорский замок на чай и в принципе помнил ее с раннего детства.

В ноябрьском интервью 2004 года он утверждал, что “очень близок” и с дедом, и с бабушкой. Королеву он назвал “замечательной, настоящим образцом для подражания. Она всегда поможет распутать любые проблемы и затруднения. Но я на самом деле тоже достаточно закрытый, поэтому не ною на каждом шагу”. Дед “постоянно меня смешит. Он очень веселый. Зато именно он может высказать мне что-то неприятное, не боясь огорчить. Он знает, что так надо, и я признателен за эту откровенность, потому что мне совершенно не хочется, чтобы все вокруг только льстили”. На вопрос, не приходилось ли ему носить парик, склонный к раннему облысению принц самокритично отшутился: “Это к делу не относится, но нет, пока не приходилось”.

В четверг 7 июля 2005 года исламские террористы устроили взрывы в лондонском метро и нескольких автобусах – пятьдесят два человека погибли, семьсот получили ранения. В этот день королева сама приказала приспустить британский флаг над Букингемским дворцом. Назавтра она объезжала больницы, навещая раненых, и посетила место одного из взрывов. Вспоминая лозунг лондонцев “держись и делай свое дело” времен бомбардировок Второй мировой и терактов ИРА, Елизавета II заявила: “Хочу выразить восхищение лондонцами, которых не сломила вчерашняя трагедия и которые продолжают жить прежней жизнью вопреки всему. Это и есть ответ на совершенное бесчинство” (89).

Через неделю после терактов вся Европа почтила память жертв минутой молчания. Королева собрала родных на парадном дворе Букингемского дворца, и с двенадцатым ударом Биг-Бена все замерло. “Там, в арке, стояла королева, – вспоминает один из придворных. – Две минуты, с сумочкой на локте, совершенно одна, как символ единства и незыблемости” (90).

В октябре Маргарет Тэтчер отметила восьмидесятилетие приемом в отеле “Мандарин Ориентал” близ Гайд-парка. В отличие от своей августейшей ровесницы “железная леди” сильно сдала, перенеся несколько инсультов. Однако прибытие королевы привело ее в ощутимый восторг. “Ничего, если я до нее дотронусь?” (91) – спросила Тэтчер при виде Елизаветы II. Она протянула руку, и королева крепко сжала ее, когда бывшая премьер-министр присела в реверансе, хотя и не таком глубоком, как прежде. Затем ее величество, не отпуская руку Тэтчер, прошествовала с именинницей через толпу из шестисот пятидесяти гостей. “Очень непривычное зрелище для британцев, мы ведь знаем, что до королевы не принято дотрагиваться, – говорит Чарльз Пауэлл. – Но они шли под руку, и Елизавета II провела Тэтчер по всему залу” (92).

К восьмидесятилетию самой Елизаветы II, которое наступило через полгода, в ее и детей жизни установилась долгожданная гармония. Чарльз произнес по телевидению речь в честь “дорогой mama” (93) и пригласил двадцать пять членов семьи на торжественный обед во дворце Кью, где королева сидела между ним и Уильямом. Наследник престола был счастлив с Камиллой, посвящая себя благотворительности и многочисленным общественным начинаниям; Эндрю уже пять лет работал полномочным представителем Британии в области международной торговли и инвестиций; Анна с мужем прилежно исполняли протокольные обязанности; Эдвард и София оставили частный сектор, чтобы в полную силу трудиться на королевской “фирме”. Кроме того, согласно обещанию, данному королевой в день свадьбы Эдварда в 1999 году, именно он должен был наследовать титул герцога Эдинбургского после Филиппа. И хотя восьмидесятипятилетний Филипп по-прежнему активно участвовал в мероприятиях, младший сын стал брать часть его обязанностей на себя – например, программу поощрения молодежи, известную как Награда герцога Эдинбургского.

На публике Елизавета II тщательно избегала любых комментариев по серьезным вопросам, высказываясь только с одобрения правительственных советников, которые, в свою очередь, следили за тем, чтобы не выдать ее политических пристрастий. Однако в кулуарах она периодически позволяла себе перейти черту. Летом 2004 года ее друг Уилл Фэриш, неудовлетворенный своей работой в должности посла США, подал в отставку. Его преемник Роберт Таттл прибыл вручать Елизавете II верительные грамоты в разгар трений посольства с Кеном Ливингстоном, либеральным мэром Лондона, который, стремясь избавить город от автомобильных пробок, ввел плату за въезд в центр. Сотрудники посольства отказывались платить сбор, считая его налоговым, а значит, их, как иностранцев, не касающимся.

После церемонии вручения верительных грамот в Букингемском дворце королева спросила Таттла: “Значит, вы считаете сбор против пробок налогом?” (94) – “Да, мэм”, – ответил Таттл. “И я так считаю”, – согласилась королева. “Я оглянулся на Майкла Джея, главу дипломатического корпуса, – вспоминает Таттл. – Он стоял обомлевший”.

Королева постепенно уходила от формализма и церемоний. Во время своего пятнадцатого визита в Австралию в марте 2006 года она посетила Игры Содружества, которые предпочитала называть “Дружескими играми”. Повинуясь духу всеобщего братства (95), Елизавета II присоединилась к участникам соревнований за ланчем в столовой и радостно позировала с одной из спортсменок, которая положила руку ее величеству на плечо. Не смутил ее и Эдди Дэниел, двадцатилетний боксер с островов Кука, который присел за стол рядом с ней и чмокнул в щеку. Она “просто улыбнулась в ответ” (96) на “знак уважения”, как охарактеризовал свой порыв Дэниел, добавив, что “королева просто молодец!”.

В первый день скачек в Аскоте в июне того же года королева открывала полностью перестроенный ипподром. Два года назад комплекс снесли подчистую и скачки временно перенесли в Йорк. Елизавета II с Филиппом принимали активное участие в разработке проекта. Новый комплекс, земля которого арендуется у имущества короны, обошелся в двести миллионов фунтов. Своим представителем в Аскоте королева назначила Перегрина Кавендиша, 12-го герцога Девонширского (в кругу друзей известного как Стокер), – он курировал проект и совещался с августейшей четой с появления самых первых планов по перестройке комплекса в 1996 году. “У принца Филиппа большой опыт по части самого разного строительства, – поясняет герцог, – поэтому он смотрел с точки зрения практического применения, а ее величество – с точки зрения удобства для скачек” (97).

Королева вникала во все, иногда интересуясь самыми неожиданными подробностями – от покрытия трека до конструкции уменьшенной по сравнению с прошлой, но так же великолепно оборудованной королевской ложи. Ложа вмещала два изогнутых дугой ряда удобных кресел (по четыре в ряду), телевизионные экраны, показывающие дорожку под четырьмя разными углами, стоячие места за креслами для остальных гостей, и чайную комнату с круглыми столиками. “Больше всего королеву интересовал грунт, – утверждает Стокер Девоншир, – и как по нему будут скакать лошади” (98). Для покрытия вырастили семьдесят акров специального газона в Линкольншире и, собрав его в нужный момент, перестелили трек.

Новые трибуны построили внушительные, с просторной светлой галереей за ложами и общими рядами. Многочисленным завсегдатаям тем не менее современный прилизанный стиль пришелся не по вкусу, а эскалаторы напомнили здание аэропорта. Жаловались также на ухудшение обзора с некоторых рядов, менее живописный паддок, невкусное угощение и трудности с ориентацией на местности.

Руководство Аскота потратило дополнительные десять миллионов на то, чтобы улучшить обзор на нижних рядах, а королева пригласила свою кузину леди Элизабет Энсон, заслуженного организатора приемов, принарядить шатры для гостей в королевском секторе и заодно подкорректировать меню.

В честь своего восьмидесятилетия Елизавета II позволила выпустить два документальных фильма, посвященные ее жизни и работе, уже, впрочем, без “проникновения за кулисы”, разрешенного почти четыре десятилетия назад в “Королевской семье”. Кроме того, она снялась в несколько наигранной ленте о новом своем портрете, который писал семидесятипятилетний австралийский художник и телеведущий Рольф Харрис. На поступившее от BBC предложение (99) двор ответил согласием уже через два дня – еще раз подтверждая готовность Елизаветы II отойти в глазах народа от традиционного образа.

Однако все успехи советников в выстраивании имиджа ее величества затмил вышедший на киноэкраны в 2006 году фильм “Королева”, одинаково восторженно принятый и публикой, и критиками. “Мы сделали из королевы голливудскую звезду” (100), – заявил режиссер Стивен Фрирс, что Елизавету II вряд ли обрадовало. Тем не менее фильм представил ее в новом свете, и, как ни парадоксально, в народном сознании настоящая королева соединилась с убежденной республиканкой Хелен Миррен (101), которая стала теперь преданной поклонницей ее величества. И, хотя большинство диалогов и эпизодов были выдуманы сценаристом Питером Морганом (принц Филипп никогда не называл жену “капусткой”, разве что “колбаской”), подготовительная работа велась серьезная, и сюжет строился на реальных событиях.

Фильм подкупал возможностью увидеть королеву с непривычной стороны – в бигуди и халате; переживающей худший в жизни кошмар после гибели Дианы; не лишенной недостатков, но уравновешивающей их добрыми побуждениями и, наконец, выражающей тревоги, сомнения и горечь самого зрителя. “Самое замечательное, что этот фильм обладает мифотворческими качествами”, – считает Фрэнсис Кэмпбелл-Престон, тридцать семь лет прослужившая фрейлиной у королевы-матери. И хотя текст в нем “не обязательно повторяет сказанное королевой, он соответствует истине” (102).

“Как я понимаю, вышел новый фильм, – сказала Елизавета II Тони Блэру на аудиенции, которая состоялась после выхода. – Имейте в виду, я не собираюсь его смотреть. А вы?” – “Нет, конечно нет” (103), – заверил Блэр. Однако кое-кто из родни все же пересказал королеве сюжет во всех подробностях по телефону. Услышав, что фильм сослужит хорошую службу монархии, она спросила, каким образом. “Он объясняет, почему ты не смогла приехать в Лондон, что ты в это время была прежде всего бабушкой, а не королевой” (104), – объяснили ей, посоветовав фильм все же не смотреть, чтобы “не переживать заново ту жуткую неделю” и “не раздражаться, глядя на себя в чужом изображении”.

Кто-то из знакомых мягко поддразнил Елизавету II (105), прислав комикс под названием “Королева” из журнала “The Spectator”. В нем изображался зал кинотеатра, где зрителю загораживала обзор сидящая впереди дама в короне. Королеву комикс рассмешил, однако друга она заверила, что не собирается нарушать уговор с Блэром. Возможно, в ней говорило упрямство, но отсутствие склонности к самолюбованию тоже прослеживалось. Когда о фильме упомянул Монти Робертс, Елизавета II и его попросила не смотреть, пусть даже, как утверждают, ее представили там в выигрышном свете. “Это кому как” (106), – пояснила королева. “Думаю, она хотела, чтобы я знал ее настоящую, а не экранную”, – считает Робертс.

Тем не менее почти все знакомые королевы фильм посмотрели и почти единодушно признали экранный портрет “правдоподобным” (107), как выразилась Нэнси Рейган. Сходство ощущалось и в чертах характера, и в твердом шаге, и в манере надевать очки. Однако заметили они и другое: трагическая сюжетная линия вывела на первый план собранную и замкнутую публичную ипостась Елизаветы II, а не более открытую и веселую домашнюю. Большинство согласилось, что Филипп получился непривычно строгим, а королева-мать и Робин Джанврин просто непохожими на себя. Но даже Елизавета II, согласно утверждениям знакомых, не могла не оценить феноменальное влияние фильма. Придворные сановники радовались (108) волне статей о “балморалском шике” в модных журналах и растущей популярности вощеных барбуровских курток.

“Вот уже пятьдесят с лишним лет Елизавета Виндзор восхищает нас неизменным чувством собственного достоинства, неизменным чувством долга и неизменным стилем укладки (109), – заявила Хелен Миррен под одобрительный смех на вручении “Оскара” за лучшую женскую роль в феврале 2007 года. – Мы привыкли видеть ее в шляпе и при сумочке, твердо стоящей на ногах, несмотря на бушующие вокруг жизненные штормы, и я салютую ее мужеству и несгибаемости. Дамы и господа, – закончила она, подняв в вытянутой руке статуэтку “Оскара”, – представляю вашему вниманию “Королеву”!”