Шрифт:
— Есть, есть! — Тетя Фейга бежит к шкафу. — Остался после Пейсаха. Я просто подумала…
— О чем тут думать? — перебивает ее лекарка. — Ребенку полезно немного меда. Это разглаживает кишки…
Что значит «это разглаживает кишки», тетя Фейга совершенно не понимает. Но она соглашается с этой сугубо медицинской рекомендацией, соглашается с тем, что без меда невозможно приготовить микстуру, как уже согласилась с яичным белком, растительным маслом, солью и всем прочим, что так уверенно, с такой докторской строгостью пожелала применить Гитл-Баша.
— Вот мед, — тетя Фейга подносит стаканчик. — Этого хватит?
— Этого хватит! — милостиво кивает своим грязным платком лекарка. — Даже останется.
— Дай бог, чтобы больше не потребовалось! — благочестиво вздыхает тетя Фейга.
Она прикладывает к щеке два пальца и смотрит, как в теплой молочно-слизистой мыльной жиже тает мед, словно кусок мягкого янтаря. Неудивительно, думает она, что человеческое тело не в состоянии удержать такую дикую смесь. Впрысни такое варево в мраморную статую, и ту пронесет.
Слава богу, все готово. Теперь лекарка берется за телячий пузырь с наконечником из гусиного пера. Она разглаживает его, берет за обе впалые щечки, ловко всасывает всю микстуру, потом натирает гусиный наконечник мылом и делает генеральную пробу под трефной табуреткой. Слышится впечатляющий булькающий писк. Аппарат работает как положено. На лице Гитл-Баши появляется унылая гримаса, и лекарка заявляет:
— Так, Фейга, теперь можно!
Когда младшенький в детской слышит, что «теперь можно», на него нападает слабость и смертельный страх. Рахмиелка предчувствует всю ту телесную муку и весь тот стыд, который собираются причинить ему две женщины. Он громко взывает к небесам: «Ай-ай-ай!» И снова: «Ай-ай-ай!»
Только кто его, сопляка, слушает? Кто его спрашивает, этого пожирателя крыжовника? Да, он уже учит Пятикнижие в хедере у Мойше-Гиршла, но две женщины сильней его.
Через день, рано утром, Рахмиелка притаскивается в хедер Мойше-Гиршла. Он бледен, но уже здоров. Скоро сутки, как глаза у него снова блестят, но он еще напуган и унижен искусством Гитл-Баши и маминой бессердечностью. Муки тела прошли, теперь начинаются душевные муки. Это несчастье куда более тяжкое, куда более жестокое. Его приятели в хедере знают, как он поплясал у Гитл-Баши. Знают в мельчайших подробностях. Им даже известен рецепт, все те удивительные вещества, которые принял в себя Рахмиелка. Все уважение, заработанное его позавчерашними подвигами, его кислым крыжовником, его исцарапанными руками, рассеялось как дым. Остались только злое ехидство и жестокость.
Шлёмце Нос, с бельмом на глазу, считает на пальцах:
— Горячая вода — не-раз [131] . Мыло — не-два. Соль — не-три. Яичный белок — не-четыре. Крынка молока — не-пять. Пасхальный мед — не-шесть. Ве-неймар омейн! [132]
Вся компания поддерживает его. Каждый думает о новом «рецепте».
Лёнька-пискля прыгает на своих тонких, как у курицы, ножках и квохчет:
— Перец-перец, корица-корица, толченые орехи, вареные бобы, нюхательный табак, лакрица, кубеба [133] …
131
Существует традиция, запрещающая считать людей, поэтому принято пересчитывать «не-раз, не два…». По привычке также считают неодушевленные предметы.
132
И скажем: аминь! ( др.-евр.) Заключительные слова кадиша и других молитв.
133
Разновидность перца. Используется в кулинарии и фармации.
Он вываливает все, что ему приходит в голову. И каждая новая приправа стоит Рахмиелке крови.
Следом начинает Ицикл-в-жилетке, самый маленький мальчик в хедере. Он утирает сопливый носик рукавом и пищит названия всех блюд, которые ему приходилось «благошлавлять».
— И луковая шелуха, и гушиный жир, и швекольный рашшол… э-э-э… и аировый корень… и-и-и… еще шметана…
Толстый мальчик из числа способных, единственный сынок Абеля-паромщика, пухлый, как пампушка, выдает Рах-миелке целый «сейдер», который, по его мнению, был в Гитл-Башиной смеси:
— Кадеш, урхац, карпас, яхац… [134] Кадешзначит: делают кидуш над изюмным вином [135] и помешивают… Урхац— омывают руки и помешивают… Карпас— крошат лук в соленую воду и помешивают… Яхац— разделяют яйцо надвое и…
Но тут возвращается с молитвы ребе и отгоняет всю компанию от Рахмиелки, словно злую саранчу. Теперь наступила его очередь. У него, конечно, есть что сказать… Теперь он сам мерит выздоровевшего ученика взглядом своих выпученных глаз. Он оценивает состояние здоровья согрешившего мальчика: можно ли уже его выпороть за историю с кислым крыжовником или еще нельзя? И приходит к заключению, что можно.
134
Освяти, и омой <руки>, зелень <вкуси>, разломи <надвое среднюю мацу> ( др.-евр.). Пасхальная Агода начинается перечислением этапов сейдера. В дразнилке приведены первые слова этого перечисления, пародийно переосмысленные.
135
Вино для сейдера приготавливали из изюма.
«Теперь можно…» — проносится в измученном Рахмиелкином мозгу голосок Гитл-Баши.
Но это не она, это ребе. Сидит, положив ремешок от тфилин на засаленное колено, и таинственно, насмешливо подзывает Рахмиелку своим прокуренным пальцем:
— Ну-ка, поди сюда, золотко!
Возвращаясь домой обедать, Рахмиелка чувствует себя гораздо хуже, чем позавчера, когда он мучился от резей, и жена ребе вела его за руку. Он с лютой ненавистью оглядывается на кусты крыжовника. Ему кажется, что общипанные веточки смотрят ему вслед из чужого палисадника и поют человеческим голосом, голосом ребе: