Файвка ушел подавленный. Какой ужас! Как же он войдет в каменный дом процентщика? Непросто ему там будет, стыдно… Для начала Файвка пошел искать сына Башевы Хаима, чтобы прощупать почву. Он подарил Хаиму большую костяную пуговицу и разузнал, что как раз в час дня, когда у Зельды урок, Лейба-горбун обедает дома один. Потом он уходит в лавку, а Башева возвращается и обедает с детьми. Ладно, это полбеды, по крайней мере, в первый раз Файвке не придется стесняться Башевы. Он решил прийти на урокза полчаса до начала, так сказать, броситься себе на погибель в каменный дом, как в пучину. И будь что будет!

И действительно, Файвка пришел раньше назначенного времени. Едва он вошел внутрь каменного дома Лейбы-горбуна с русской книжкой и тетрадкой под мышкой, как его охватил холод камня, он почувствовал затхлость толстых стен, погрузился в полумрак, который не рассеивали неожиданно высокие, глубоко врезанные в стену окна с внутренними ставнями. Файвка едва мог разглядеть доски пола под ногами, пола, настеленного над тем самым огромным подвалом с яблоками. Файвка и сам почувствовал себя словно в подвале: в нижнем подвале — яблоки, а в верхнем — люди… Отовсюду веяло чем-то чуждым. Был бы Файвка постарше, он бы сказал: средневековым. Здесь, в отличие от других еврейских домов, совсем не было того обывательского добродушия, которое наполняло, например, папин дом или дом дяди Зямы. Такая враждебная атмосфера присуща тем домам, обитатели которых любят прятаться и которым есть что и от кого прятать.

Коричневый стол, окруженный старомодными жесткими стульями, траурно стоял посреди хмурых стен залы. С кислой миной он приглашал: ну, ладно, садитесь! Раз уж пришли, так и быть, присаживайтесь…

За ситцевой занавеской в красный цветочек тихо препирались два голоса, еврейский и мужицкий: «Ну? Бярош, не бярош?.. Хай бы карбованцы, Лейба!.. Ня, ня, хозяин, досичь!.. [140] Лейба, Лейба…»

Послышался лязг большого замка, которым запирался сундук, и Файвка понял, что вот за этой занавеской, на этом самом сундуке с лязгающим замком пьяный мужик душил Лейбу-горбуна… И будто для пущего страха ситцевая занавеска вздрогнула, и из-за нее выглянула голова в ермолке, с сивой бородой, черными бровями и серебряным амулетом-серьгой в ухе — голова Лейбы-горбуна. Он не узнал маленького гостя и с подозрением спросил:

— Мальчик, тебе чего?

— Я пришел на урок, — едва выговорил Файвка, — учитель велел…

— Так рано? — удивилась голова. — Зельдин учитель придет только к часу!

Что Файвке было на это ответить? Он промолчал.

За занавеской еще некоторое время шушукались. Потом из-за нее вышел, пересчитывая в ладони несколько пятиалтынных, высокий мужик в ватной поддевке с овчинной шапкой под мышкой, а за ним — Лейба-горбун в своей вечной бурой капоте из чертовой кожи. Капота была сейчас свободно расстегнута на манер домашнего халата. Из-под нее торчали черные лоснящиеся брюки, сшитые тоже из какой-то такой ткани, которой нет сносу… Необрезанный поклонился в пояс и ушел.

Лейба-горбун, держа в руке огромный зубчатый ключ, оглядывал своего маленького гостя злыми черными глазами.

— А, так это ты! — процедил он, даже не улыбнувшись.

Файвка молчал.

— Урин сынок, стало быть, да?

Файвка продолжал страдать молча. Ничего не поделаешь. Должно же это когда-нибудь кончиться… Но Лейба-горбун не унимался:

— Это ты мне предлагал арбоканфес в обмен на картуз?

Он бы еще долго тянул из Файвки жилы, если бы не прислуга. Ее растрепанная голова высунулась из темной кухни у входа в дом:

— Хозяин, на стол подавать?

— Подавай, подавай! — ответил со вздохом Лейба-горбун.

Этот вздох, должно быть, означал: «Обед стоит мне моих кровных денег, но есть-то все-таки надо!» Он на время забыл о Файвкином арбоканфесе и ушел готовиться к трапезе — мыть руки [141] .

У Файвки как камень с души свалился. Слава богу! Пронесло, отмучался. Из-за отодвинутой занавески виднелся теперь громоздкий сундук с лязгающим замком. Он стоял на массивных деревянных колесиках, такой же засаленный и горбатый, как и его хозяин. Сундук был со всех сторон обит полосовым железом. И Файвка подумал, что когда Лейбу-горбуна душили на горбатом сундуке, то горбу, должно быть, было очень больно, даже больнее, чем шее… И показалось Файвке, что этот сундук с мужицкими залогами еще аукнется Лейбе-горбуну. Рано или поздно с процентщиком случится несчастье, и причиной несчастья будет мрачный сундук.

В каменном доме стало веселее, когда пришли немного смущенная Зельдочка с книжкой под мышкой и ее брат, розовощекий, похожий на маму, Хаимка. Прислуга накрыла угол недружелюбного коричневого стола: расстелила полотенце, поставила солонку, положила хлеб, и стол тоже как будто повеселел.

В час дня пришел учитель Гершка-умник и сразу принялся делать вид, что он плохо говорит на идише:

— Ну, здравствете! Так-с.Ты, Зелда, возьми книга… То есть книжку.А ты, как тебе звать? Не понимаешь? Файвеле? Хорошо.Возьми бумагу, то есть тетрадь.

Для урокаони пересели поближе к окну за маленький столик. Гершка-умник открыл Файвкину тетрадь в косую линейку и с очень гордым видом написал первую строчку.

И кажется, написал-то учитель Гершка всего одно слово. Всего лишь Е-ка-те-ри-но-славъ. А если я скажу, что он при этом посапывал своим носом-картошкой? А если я скажу, что он при этом пощипывал свои маленькие усики, словно они у него были огромные, как у жандарма?.. Но к чему все эти шуточки, если написал он все-таки очень искусно: четырнадцать русских букв слова Екатеринославъзаняли целиком всю первую строчку Файвкиной тетради, не больше, но и не меньше. Ни одной лишней палочки не торчало. Каждая буква сидела в своей косой клеточке между линеечек, как горошина в стручке. А большая русская « Е»! Она стояла в начале строчки, возвышаясь на два этажа, как распрямившаяся пружина. За такую букву «Е»не стыдно перед Богом и людьми.