— Даже так? Ты даже арбоканфес готов отдать? Э-э… Ты чей будешь?

— Я… я… Урин… — промямлил мальчик, который уже учит Пятикнижие. — Моя мама держит у вас огурцы, моя мама…

— А-а… заслуги предков… — пробормотал горбун, и его глаза стали еще безразличнее. — Ладно, парень. После ужина я зайду к твоему отцу. Пусть сам решает: картуз или арбоканфес.

Сказал и даже не улыбнулся, повернулся горбатой спиной и пошел прочь.

— Реб Лейба, реб Лейба!

Файвке схватился, как тонущий, за его капоту из чертовой кожи, за его горб. Истертый гладкий материал над горбом был теплым… И Файвке стало ужасно нехорошо, будто он схватился в минуту ужаса и отчаяния за гладкую шкуру чудовища, дракона… Так вот почему Лейба-горбун не снимает капоты!

— Прочь, паршивец! — пробурчало чудовище, и крепкий удар пришелся по протянутой Файвкиной руке.

Лейба-горбун исчез вместе с отнятым картузом, а Файвка остался стоять в туманных сумерках один-одинешенек у зарешеченного подвального окошка. Он вдруг стал задыхаться, как от смрада жженых перьев, от густого запаха яблок и совершенно перестал понимать, как это ему раньше их так хотелось… Теперь ему больше ничего не оставалось, как пойти и утопиться в разливе. И он горько и беззвучно заплакал, прислонившись к фундаменту каменного дома.

Но в тот самый момент, в самый горький момент из всех, что девятилетний Файвка прожил на белом свете, послышались шаги, звякнули ключи, и мягкий женский голос обратился к нему:

— Мальчик, что ты плачешь?

Файвка робко поднял свои заплаканные глаза и увидел, что перед ним стоит, нагнувшись, Башева, молодая жена Лейбы-горбуна, его вторая жена, бывшая до замужества бедной сиротой… Ее лицо свежо, зубы сверкают, а веселые глаза с любопытством глядят на Файвку. Ее высокая грудь под сатиновой кофтой участливо, по-матерински нежно склонилась над Файвкой, как над плачущим грудным младенцем. В руке у Башевы большие ключи, она, видно, как раз вышла из лавки. Файвка собрался с силами и всхлипнул:

— Мой картуз, у-у-у… реб Лейба, он… у-у-у…

— Сорвал с тебя картуз? — разобрала Башева его телеграфный стиль. — Реб Лейба, говоришь?

— Ре… ре… реб Лейба.

— Тш-ш, тихо, мальчик, погоди чуток.

И мальчику, который уже учит Пятикнижие, стало ясно, что произошло чудо. Ангел небесный явился ему в образе прекрасной женщины. Файвка, уповая на чудо, выпрямился и вытер глаза. Яблочный запах вновь показался ему приятным.

И трех минут не прошло, как Башева появилась снова. На сей раз она пришла уже вместе со своим отвратительным муженьком. Лейба-горбун держал Файвкин картуз двумя пальцами, как червяка:

— Будешь еще воровать яблоки? Будешь? — спросил горбун.

— Нет, нет! — затараторил мальчик и поглядел на Башеву. Ей, а не ему, обещает он хорошо себя вести… Но Лейбе-горбуну все мало, он ищет, какую бы еще выгоду извлечь из картуза, ну хоть какую-нибудь:

— А где твоя палка, а?

— Вот она! — Файвка старается, хватает конец палки, торчащий из зарешеченного окошка, вынимает ее, как умелый пожарный, и кладет к ногам… Не к ногам Лейбы-горбуна, а к ногам Башевы. Он кладет палку, словно поверженный рыцарь — копье. Если бы не смущение, он бы расцеловал колени Башевы, чтоб она была здорова!

Только теперь получает Файвка обратно свой картуз. Он страстно его хватает и натягивает до ушей на уязвимую, непокрытую голову.

Но Лейба-горбун, словно из ревности к Файвке за его галантный жест, тут же хватает его рыцарскую палку, лежащую у ног Башевы, и ломает ее о свою острую коленку с такой прытью, с такой силой, какой Файвка от него вовсе не ожидал.

А голос Башевы утешает. Она словно хочет сгладить скверные манеры своего муженька, этого плебея с серебряной серьгой в ухе. Она поет поверженному рыцарю — Файвке — так божественно прекрасно:

— Иди домой, мальчик! Мы никому не будем жаловаться…

В тот вечер Файвке стали ясны две вещи.

Во-первых, он больше никогда не будет воровать яблок из подвала Лейбы-горбуна.

Во-вторых, он влюбился в Башеву. Само имя «Башева» вызывает у него странное томление. Имя это улыбается ему белозубой улыбкой, шуршит мягким женским платьем.

В ту ночь, лежа в кровати и повторяя любимое имя, Файвка почувствовал, как его сердце сжимается точно так же, как тогда, когда он впервые почуял чудесный яблочный дух, просачивающийся из темного подвала Лейбы-горбуна, такой соблазнительный аромат… Вдруг ему показалось, что Башева сама… она сама сидит там в заточении, что это она, а не яблоки, улыбается ему и благоухает так свежо и сладостно сквозь ржавые прутья решетки.

После отвратительной истории с яблоками Файвка изо всех сил старался избегать встречи с Лейбой-горбуном и не ходил мимо его дома. На подвальный продух он и смотреть не мог. Железная решетка казалась ему теперь паутиной огромного паука, размером не меньше дурного побуждения, подстерегающего лакомок… таких как Файвка и его братья.

За Башевой, своей защитницей, Файвка следил издали, все время подглядывая за ней в заборные щели. Он любовался ее вишнево-красными губами, ямочками на румяных щеках, приветливым лицом и высокой грудью, рвущейся на свободу из-под блузок и платков. Ему нравились даже ее красноватые, всегда замерзшие руки.