— Да, внучка Ольги Алексеевны, та беременная бедняжка, встретит нас у подъезда.

Внучка, отекшая блондинка с жидкими волосенками на седьмом месяце беременности, переминалась у подъезда на своих слоновьих ногах. Она постно кивнула и молча завела их в прохладное нутро подъезда.

Ни Ольга Алексеевна, ни ее квартира не производили впечатления чего-то побитого жизнью и глубоко несчастного, что расстроило Анфису. Зульфия же приободрилась, узрев вместо предполагаемой маразматической старушки чопорную пожилую даму с аккуратно уложенными и старомодно подсиненными седыми волосами и французским маникюром. Она восседала на диване в большой светлой комнате среди своих изображений: ее фото украшали книжные полки, тумбочку и письменный стол, а на стене висел ее огромный портрет — на холсте и маслом.

— О господи! Это Высоцкий? — завопила Зуля, едва войдя в комнату.

— Да, это Владимир Семенович, — строго отозвалась старуха, — и вам не стоит так кричать.

Заваркина, пытаясь спрятать улыбку, уставилась на носки своих «конверсов».

— Ой, простите, просто … это ведь вы там, на фотографии? — промямлила Зульфия и вместо ответа поймала недоумевающий взгляд. Она помнила, что старушка плохо слышит, и не понимала, почему та не позволяет ей орать.

— Слуховой аппарат, — сказала Заваркина негромко, обращаясь к своим ногам.

— Да, барышни, теперь я действительно нуждаюсь во вспомогательных средствах, — хозяйка отвела волосы от уха и Зуля смогла разглядеть прозрачную дужку и телесное «тельце» аппарата.

«Мать твою», — мысленно поразилась Зуля, скосив глаза на очередное фото — «да это же Горбачев!».

— Я — Зульфия, редактор «Причудливых новостей». Мы разговаривали с вами по телефону, — Зуля махнула рукой на Анфису, — а это моя коллега, фотограф Анфиса Заваркина. Мы…

— Присаживайтесь, — велела Ольга Алексеевна, указав на круглый стол, на котором был изысканно сервирован послеобеденный чай.

Уселись вчетвером, и Зуля с Асей приготовили уши, в которые незамедлительно полился плавный рассказ. Хозяйка вещала как со сцены: делала паузы, расставляла акценты, одухотворенно интонировала. Гостьи догадались, что перед ними старая актриса.

Дело было так: два дня назад около полудня жители Дубного не обнаружили в кранах воды. Ни горячей, ни холодной. Никто не обратил особого внимания, решив, что отсутствие столь необходимого летом достижения цивилизации — явление временное, всего на несколько часов. Около четырех, жители стали робко позванивать во всевозможные службы. «Ответчики» им намекали на загадочную аварию, причины которой неизвестны и последствия которой якобы устраняются.

Наутро, когда выяснилось, что обезвожена только многоэтажная часть Дубного, жители отбросили деликатность, бросили недоумевать и сетовать, и прилично разозлившись, принялись осаждать коммунальщиков всерьез. К обеду те перестали отвечать на звонки, но самые упорные наведались в районную администрацию и водоканал, и там, и там наткнувшись на висячий замок.

Дубнинцы оказались в сложном положении: уличные колонки были давно упразднены, а машина с водой, которую стоило бы подогнать к домам обездоленных, так и не появилась. Жители покупали минеральную воду в пятилитровых бутылках, которую не хватало на душ и туалет. Раздражение достигло апогея, и дубнинцы кинулись к журналистам.

— Оленьке пришлось ехать в нашу квартиру в городе, которую мы сдаем, чтобы элементарно помыться, — трагическим, хорошо поставленным голосом вещала Ольга Алексеевна, — и так уже три дня!

— Ужас-ужас, — периодически поддакивала Зульфия.

— Как, по-вашему, в чем причина аварии? — вдруг ляпнула Заваркина, которая, казалось, больше интересовалась овсяным печеньем, чем беседой.

Ольга Алексеевна сделала паузу, сверля Анфису взглядом. Та невозмутимо пережевывала печенюшку и смотрела на хозяйку дома.

— Напомните, кто вы? — промолвила она.

— Это наш фотограф… — затараторила было Зульфия, но старуха жестом остановила ее.

— Милая девушка, — заговорила Ольга Алексеевна, — несмотря на то, что вы так грубо меня перебили, я поделюсь с вами некоторыми предположениями.

И она поделилась. По ее словам, воду в поселке (точнее, его многоэтажной части) перекрыли для того, чтобы наполнить свежевырытый пятидесятиметровый бассейн губернатора.

— Простите мне мою бесцеремонность, — ехидно начала Заваркина, — но, судя по фотографиям, вы на короткой ноге с сильными мира сего. Вы задумывались о реакции тех, кого вы решились упомянуть в разговоре с нами? Не боитесь быть стертой в порошочек?

Зульфия опешила. Она хотела пнуть Заваркину под столом в голень, чтобы та прекратила хамить хозяевам, но та была слишком далеко.

— Ольга Алексеевна, вы простите… — начала она, но старуха в который раз перебила ее.

— Вы слишком молоды, чтобы воспринимать адекватно такие тонкие материи! — заявила старая актриса убежденно. Заваркина смотрела на нее очень внимательно, склонив голову набок. — Я, может, и не могу повлиять на создавшуюся ситуацию, но я — не ничтожество! Меня уважают, меня помнят и любят. Уверяю вас, я вовсе не обеспокоена последствиями своей дерзости!