Людмила смотрела ему в глаза, но уже подперев голову руками.

– Еще немного и она уснет. – сообщил Евлампий очевидное.

– Этот слой надо промазать особенно густо, потому что на него укладывается тонкий слой теста и гнет.

Фея клевала носом, и я решил – пора. Встав, я взял дядину миску, по которой он скреб ложкой.

– Давайте я еще налью? – предложил я.

– Лей. – согласился он, закивав головой.

Я отошел к котлу, заодно наполнив и свою тарелку.

– Гнет должен быть тяжелым, чтобы пропитались все слои. Если хоть один слой не пропитается, Пир на весь мир будет испорчен. – продолжал свою лекцию Оливье.

Вернувшись к столу, я поставил миску. Сел рядом и примостил свою тарелку. Фея спала, склонив голову на руки. Она сопела и в такт вдоху за спиной дрожали прозрачные крылышки.

Оливье рассказывал ей про Пир на весь мир, пока я не сказал ему:

– Учитель, она спит.

– Да? – удивился дядя, склонившись над своей миской и, отпив Мечты пирата, пробормотал. – Устала бедняжка.

– Конечно, ей столько пришлось пережить. – скрипя сердцем, поддакнул я.

– Точно. – согласился он и отпил еще супа.

– Учитель? – начал я.

Слова не хотели подбираться, а тем более складываться в разумные предложения.

– Мне очень жаль. – подсказал голем.

Я махнул на него рукой.

Оливье оторвался от тарелки и посмотрел на меня мутным взглядом.

– Я правда хочу быть вашим учеником. – проговорил я. – Я понял это сегодня, когда резал морковь. Мне стыдно, что я хотел украсть символ свободы.

– Ничего. – мягко проговорил дядя. – Я утоплю тебя при переходе в Изумрудный остров, всегда хотел посмотреть, как это будет выглядеть.

– Пожалуйста, не надо. – попросил я.

– Да перестань. – отмахнулся дядя. – Я все понимаю, вы хотите свободы это естественно, но ведь за все надо платить. А за свободу, всегда приходится расплачиваться жизнью.

– Но вы не можете утопить своего крестника! – убежденно проговорил я.

Оливье вперился в меня водянистыми глазами.

– Конечно могу.

– Но вы мой крестный отец? – привел я последний довод.

– Конечно. – согласился он. – Я крестил тебя, твоего отца и деда. Я крестил вообще всех твоих родственников, и что? Я не могу их убить? Не говори глупостей. От вас не убудет!

– Вы крестный моего отца? – удивился я.

– Да. Традиция такая. – подтвердил Оливье. – Твой прадед, если можно его так назвать, помог мне выбраться из междумирья. Я пообещал крестить его потомков.

– Прадед умер пятьдесят лет назад. – поразился я.

– Не понимай все так буквально. Да, я стар. – печально проговорил дядя. – Но это не значит, что я не могу выкинуть тебя за борт. Ты покусился на мое имущество.

– Для общего блага. – заканючил я. – Мы единственные, кто может справиться с поглотителями.

– Я стар. – занудно повторил дядя и отхлебнул из миски.

– Кроме нас их некому остановить. – не сдавался я. – В ошейниках мы ничего не можем сделать!

– Поглотители ужасны! – невпопад сказал Оливье. – Я знаю.

– Да, да! – закричал я. – Они готовят вторжение! Они нападут на тридцать миров!

– Набросятся. – легко согласился дядя. – Но это не значит, что я не могу тебя утопить.

Я вздохнул.

– От артефакта зависит судьба тридцати миров! – не выдержал до сих пор молчавший Евлампий.

– Конечно, но это не значит, что я не могу тебя утопить! – сказал Оливье и погрозил мне пальцем.

– Можете, учитель! Вы можете что угодно!

– Почти. – кивнул он.

– Так вы не будете выбрасывать меня за борт?

– Буду. – снова кивнул дядя.

– Но почему?

Я вскочил из-за стола.

– Ты должен быть наказан. – серьезно произнес Оливье.

– Но ведь я еще ничего не сделал! – закричал я.

– Ты собирался. – парировал он. – А намерение, подчас важнее самого поступка.

– Намерение не может быть важнее. – сразу же влез голем. – Ведь намерение предшествует действию. Намерение это проявление физического желания. А поступок действие…

– Заткнись! – закричали мы с дядей в один голос.

Евлампий замолчал, а мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Оливье отвалился на стуле и, покачиваясь, хохотал.

Фея забормотала во сне, но не проснулась.

– Я тебя утоплю. – ласково проговорил дядя, отсмеявшись.

– Меня уже наказали вместо вас. – напомнил я. – Думаю, можно меня пока не топить. Я же не трогал символ свободы!