Ей вообще было непонятно, что Хасан в ней нашел. Нет, это понятно, что не заметить ее было невозможно. Но, такие, как он, как правило, выбирают скромных и послушных. Он был такой весь правильный и рассудительный не по годам, что у нее порой зубы сводило от его идеальности.

— Пойдешь купаться?

— Нет, не хочу, почитаю книжку, — купаться как-раз-таки хотелось. Но утром ей не удалось переспорить братьев, и она пообещала не раздеваться на пляже. «В конце концов, не девочка уже, кожу сберегу». А в длинной тунике лезть в воду не хотелось…

— Что читаешь? Посмотришь за ключами? — связка с брелком «Мерседес» упала на плед.

Она оторвалась от книги. Ну, конечно, она единственная на этом пляже, к кому можно было обратиться этой парочке пижонов, и, естественно, брелок определенно должен был произвести магическое действие. — Машина дорогая... можем поехать в другое место искупаться. — Один подмигнул. — Если хочешь…

Она уткнулась в книгу, не имея ни малейшего желания отвечать, и даже послать их ей было лень.

Почти ежедневные мероприятия не оставили ей ни малейшего шанса улететь из города в такую жару. А сидеть дома тоже невыносимо. Хасан с Хусейном отказались с ней ехать на пляжи какого-нибудь модного ресторана с шезлонгами и барами, и большинством проголосовали за Разлив*. Ни шезлонгов, ни баров, ни даже элементарных урн. Она злилась на себя за то, что согласилась: «Идиотка, надо было одной ехать. Не хотят — и не надо».

— Вы с ума сошли! — она подскочила. Братья принесли воды в бутылке и теперь поливали ее, дурачась, как дети. — Хватит, вы мне книжку забрызгали! — «Ни покупаться, ни почитать…»

— Это чьи ключи? — Хасан вопросительно посмотрел на нее и поднял «мерседесовский» брелок.

— Хорошо поплавали? — ей было лень объяснять братьям, к тому же интересно, что будет дальше.

— Не ругайте ее, они сами к ней пристали, — сердобольная бабушка, нянчившая внука в тенечке, решила ей «помочь». Что уж там творилось в ее голове, осталось непонятно.

— Кто к тебе пристал? — Хасан злился, когда она не отвечала. — Отвечай, я тебя спрашиваю.

— Уффф…. Ну и жара... Может, за мороженым сходим? — Хусейн явно пытался купировать ситуацию.

Было заметно, что народ вокруг ждет спектакля. Она так и молчала, глядя на происходящее через темные очки. Наглые и самоуверенные хозяева ключей не спешили к ним, увидев возле нее двоих братьев, выжидали чуть на расстоянии. Бабушка вся превратилась в слух, и, когда братья ушли, прихватив связку ключей, дала волю любопытству: — Они что же, братья?

Она кивнула, заметив, что вокруг стало тише: всем было интересно, и даже волейболистки подвинулись ближе.

— Спортсмены, наверное? — Бабуля была определенно провидицей, узреть в накачанных двойняшках братьев-спортсменов не каждому под силу. — И какой же твой?

Она мысленно зааплодировала стоя: бабуля была решительна, до этого она только слышала сплетни об их странной троице, но вот так в лоб спросить никто и не решился. Пляж замер, она даже слышала плеск воды.

— Оба… — она уткнулась в книгу, пытаясь не расхохотаться в голос. Она любила эпатировать окружающих, пусть теперь чешут языками.

Ей приписывали почти всех ее заказчиков, а также артистов и режиссеров, владельцев и арт-директоров ночных клубов и даже ее собственного брата. И даже услышав однажды от кого-то, что она лесбиянка, лишь расхохоталась и бросила: «Почему бы и нет?» Судя по слухам, ее личная жизнь била бурным ключом. Она никогда не опровергала этих сплетен — зачем? «На чужой роток не накинешь платок» — так обычно говорила ее бабушка. Здесь все говорили обо всех, причем абсолютно беззлобно и без какого-то особого интереса. Просто так люди заполняли свое время между цезарем** и мохито. Теперь, когда она почти везде появлялась с двумя братьями, так же беззлобно людская молва приписала ей обоих.

*Разлив – пляж в пригороде Санкт-Петербурга

**Цезарь - салат

Глава 18

Друзья ее поначалу пытались вразумить: «…ты с ума сошла? Да ты себе можешь любого мужика зацепить, посмотри на себя!» Она прекрасно понимала негодование друзей и действительно могла себе позволить большее, по их меркам. Респектабельные и состоявшиеся всех мастей предлагали ей неоднократно «вечную любовь», все мыслимые материальные блага и покровительство. Она с искренней благодарностью отказывалась и обещания в «вечной любви» со смехом переводила в дружбу, и последние, кстати, потом неоднократно благодарили ее за эту самую дружбу.