— Это перистальтика, они уже замерли, так бывает, это невозможно объяснить, все было в порядке, никаких отклонений. Я вас прекрасно сейчас понимаю, это сильный стресс для любой женщины.

«Ты не понимаешь, придурок, это не стресс»... Ее мир в одночасье рухнул днем ранее, в десять пятнадцать, когда молодая кореянка, только что окончившая институт, позвала ее на УЗИ и спросила, как давно ее осматривал лечащий врач и когда делали последний забор крови.

— Что-то не так? — она, замерев, ждала ответа...

Кореянка вызвала доктора и медсестер, и она даже не успела опомниться, как оказалась в операционной. И теперь этот эскулап пытается утешить ее.

— Так бывает, редко, но случается… все в руках Божьих.

Она собрала остатки сознания и вздернула подбородок: — Я вас правильно сейчас поняла? Вы сказали, что лично контролируете мою беременность. Вы ежедневно слушали и осматривали меня. Я сдавала все анализы и принимала все прописанные вами медикаменты. Вы ежедневно принимали от меня мзду за отдельную палату и персональное наблюдение. И мои дети умерли внутри меня месяц назад, а теперь, перенеся две операции, потому что при первой вы забыли фрагмент одного ребенка, и я чуть не отправилась на тот свет, — ЭТО все по воле Божьей? Я правильно все услышала? — она уже кричала, сжимая его руку. Она бы хотела убить его сейчас.

Вбежавшая медсестра сделала ей укол...

Она не помнила, как она оказалась дома. Доктор платной клиники, приехавший на дом снять швы, посетовал, что правды она все равно не найдет. Ей уже было все равно, она не испытывала никаких эмоций. Ей не нужна была правда. Дни, недели и месяцы менялись за ее окном, она оставалась безучастной ко всему. Она не выходила из дома, не смотрела телевизор и не читала. Она не притворялась безучастной, у нее просто не было ни сил, ни желания, ни цели... Она ничего не чувствовала и была как в ватном коконе. Она проклинала и врача и бога. Тогда, она оправилась через год. Но только внешне.

Каждый раз она пресекала все разговоры о случившемся и пыталась убить в себе воспоминания. Но эта боль не проходила и не притуплялась ни через год, ни через пять...

Каждый раз, увидев в жизни или в фильмах двойняшек, не важно — детей или взрослых, она вспоминала, что сейчас, могла бы быть матерью. Странно, но вид других детей не вызывал у нее приступов отчаяния, только двойняшки.

Глава 15

— Эй, ты в порядке? — братья склонились над ней. — Ты белая, как бумага, тебе плохо?

— Извините меня, приятно было познакомиться, извините... — если сейчас она не убежит отсюда, то разрыдается. Пусть лучше они считают ее слегка не в себе, чем объяснять что-то. Она чувствовала, как слезы душат ее, и в груди как будто опять стянуло стальным обручем. Определенно, кто-то или что-то издевалось над ней самым изощренным способом...

– Их двое!- она выпалила в трубку, как только подруга ответила на звонок.

– Мы сейчас о ком?- деловито поинтересовалась та.

– О Хасане! Их двое!

Подруга замешкалась с ответом и тревожно протянула: " У тебя...у тебя опять началось? Где ты?"

– Я в порядке, ничего не началось! Они двойняшки, у него брат - один в один! Это не он был на Петроградке! Я идиотка!
– она выдохнула.
– Я такая дура! Второй раз, не разобравшись, всех собак на него навешала!

– Да ладно!- подруга была удивлена не меньше, - подожди. Двойняшки, ты сказала? Ты вообще как?

– Не знаю пока, опять накрыло. Господи, он мне кукушку свернул уже! У меня перед глазами все плывет.

– Пьешь?- за столько лет дружбы, подруга с полуслова понимала ее состояние.

– Нет,- она затянулась.- Курю. Без травы мне это просто не осилить. Скажи, это…, это какое-то дурацкое совпадение или действительно, кто-то сверху играет нами, как марионетками?

– Все, успокойся. И много не кури. Главное - ситуация прояснилась и он совсем...- подруга засмеялась.- Да, удивительная история, может все это неспроста, может это знак, какой? И что, они прямо похожи-похожи?

– Просто одно лицо....

Вместе братья были единым целым и, дополняя друг друга, сливались в одну личность. Но поодиночке были полярно разными.

Серьезный и рассудительный Хасан, несмотря на свои домостроевские замашки и внешнюю суровость, смотрел на мир бесконечно добрым и каким-то очень взрослым взглядом. Он как будто был более беспомощен в мире, не приспособлен к этому огромному мегаполису. Он напоминал ей персонаж какого-то фильма, доброго и очень умного, который вырос на необитаемом острове в дикой природе и не знал теперь, как устроить жизнь среди людей. Он не любил рестораны и ночные клубы, с ее друзьями он был угрюм и немногословен. Ему было без разницы, где покупать джинсы или обувь, ему было наплевать на автомобили, все, кроме спорта и истории, ему было неинтересно. И у него было просто гипертрофическое чувство вселенской справедливости — он всегда подходил к старикам на улице, заговаривал с ними о жизни, а они охотно отвечали ему, увидев в нем благодарного слушателя. В магазинах он порой накупал продукты какой-нибудь старушке, увидев, что в корзине у нее лишь каша и хлеб, и потом они отвозили ее домой. Он успокаивал плачущих женщин, если они встречались им на пути, и мог остановиться на детской площадке, чтоб поиграть с детьми, которые с визгом на нем висли. Ему до всего было дело.