— Стюарт Грин обрил голову и отпустил бородку? Это вам Лорен сказала?

Брум продолжал молча сверлить ее взглядом.

— Так в чем все-таки дело? — спросила Меган.

Он подошел к ней чуть ближе и, убедившись, что она смотрит ему прямо в глаза, сказал:

— Ну что, будешь и дальше морочить мне голову или расскажешь все-таки о своем старом дружке Рэе Левине?

Делл Флинн принес Марии ее любимые алые розы. Это был ежедневный ритуал.

— Ну, как ты сегодня? — спросил он, опуская цветы в вазу и целуя бывшую жену в холодный лоб.

Сиделка — он никак не мог запомнить ее имени — закатила глаза и вышла из палаты. С самого начала, когда Марию только положили сюда, все сиделки смотрели на него с почтительным обожанием. Подумать только, давно в разводе, а идет на такие жертвы ради женщины, пребывающей в коме. «Что за мужчина! — восхищались они. — Преданный, любящий, заботливый, всепонимающий — настоящий герой».

Персонал всегда держал в палате вазу с водой. Времени много прошло, и все изучили его привычки. Делл поправил букет и подсел к Марии. Он посмотрел в сторону двери и, убедившись, что прикрыта она плотно и никто не подслушивает, заговорил:

— Мария!

По каким-то одному ему ведомым причинам ему хотелось, чтобы она откликнулась. Всегда хотелось.

— Мне бы раньше надо было тебе сказать, но у нас плохие новости.

Он присмотрелся — не изменилось ли выражение ее лица? Нет. Оно давно уже не менялось. Делл обежал палату взглядом. Ни за что не скажешь, что это больница. Ну да, конечно, постоянно попискивает медицинская аппаратура и слышен монотонный шум, который бывает только в подобных заведениях. Но саму палату Делл обставил по-своему. Он принес сюда любимые вещи Марии — плюшевого медвежонка, которого он выиграл, бросая кольца в парке «Шесть флагов», разноцветный ковер индейцев племени навахо, что был куплен, когда он с Марией отдыхал в Санта-Фе, мишень для игры в дротики, которая висела в цокольном этаже старого дома на Дрексел-авеню.

Еще Делл буквально завалил Марию старыми фотографиями: свадьба, первое Рождество после рождения Карлтона, выпускной вечер сына. Любимый снимок Делла был сделан на поле для игры в мини-гольф в Атлантик-Сити, на перекрестке эспланады и Миссисипи-авеню. Они с Марией частенько туда наведывались. По всей длине эспланады были расставлены бронзовые фигурки мальчишек-гольфистов. Марии нравилось там бывать — словно одновременно и в гольф играешь, и по музею ходишь. Однажды Мария положила шар в последнюю лунку одним ударом, и кассир, тот самый малый, что спрашивал у них, какого цвета шар они предпочитают, сфотографировал их — они улыбались так, словно не игру, за которую никаких призов не полагается, выиграли, а поездку на Гавайи.

Именно на этой фотографии задержал взгляд Делл, а потом, повернувшись к Марии, сказал:

— Это касается Карлтона.

Ни малейшей реакции.

Полтора года назад пьяный водитель проехал на красный и врезался в машину, за рулем которой сидела Мария. Было уже поздно. Мария ехала в круглосуточную аптеку за рецептом для Карлтона. Таков, по суждению Делла, удел одиноких женщин. Если бы они по-прежнему были вместе, если бы вопреки дурацкому упрямству Мария простила его, ни за что в жизни она не поехала бы одна так поздно, и все было бы хорошо: они по-прежнему ходили бы на мини-гольф, а потом играли в покер у «Цезаря», или ели бифштекс у «Галахера», или заказывали на двоих плетенку с пирогами на эспланаде. Но все это он давно профукал.

— Карлтон исчез, — сказал Делл, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. — Никто не знает, что с ним случилось. Полиция разыскивает его, но ты ведь сама понимаешь: этого мало. Так что я нанял кое-кого. Ты знаешь эту публику, и, наверное, тебе это не понравилось бы, но ведь если речь о нашем мальчике, ты сама кому угодно горло перегрызла бы, разве не так?

И вновь молчание. Врачи давно сказали Деллу, что надеяться не на что. Мозг мертв. Одни настаивали, что необходимо дать ей спокойно уйти. Другие — тоже, кто мягко, кто настойчиво — повторяли это Деллу. Сестра Марии даже пыталась обратиться в суд, чтобы попечение о здоровье больной было передано ей, но Мария давно назначила распоряжаться всем его, и ничего у сестры не вышло. Всем не терпелось вытащить вилку из розетки. Все твердили, что жестоко оставлять ее жить вот так, как сейчас, день за день, месяц за месяцем, а может, и год за годом.

Но Делл стоял на своем.

Пока рано. Он не хотел, чтобы она ушла, не простив его. И каждый день молил о прощении. Умолял вернуться, и пусть все будет как прежде и как должно быть. Короче говоря, он повторял все то, что следовало сказать до этого несчастного случая.

Иногда Деллу казалось, будто искупление возможно. Иногда ему казалось, что вот-вот Мария откроет глаза и увидит все, что он для нее сделал и делает, оценит все жертвы, что он приносит ради нее, оценит его преданность. Она услышит все, что он говорит, сидя у ее постели, и простит его. Но в глубине души Делл понимал: этого не будет никогда. Он понимал, что и впрямь то, что он делает или, вернее, не делает, — жестоко, надо дать ей уйти. Сейчас он с Марией в разводе уже дольше, чем они были женаты. С тех пор Делл сменил еще двух жен. И теперь живет с Дарией.

Бывали и такие дни — редко, но бывали, — когда Делл задумывался, уж не по злобе ли он цепляется за нее. Мария так и не простила его, и от этого вся жизнь пошла под откос. И он, быть может, подсознательно, злился на нее. И такая «жизнь», как сейчас, — расплата за былое упрямство. От всей души Делл надеялся, что это не так, и все же случалось, он никак не мог отделаться от ощущения, что его поведение — лишь стопроцентный эгоизм.

Делл не умел отпускать людей. Так он не мог отпустить единственную женщину, которую любил. И не мог — и никогда не сможет — отпустить сына.