Надо же, привыкли друг к другу — человек и кот. Такие разные, но вместе.

«Откуда он тут? — уже не впервые думала она — Есть ли другие звери? Почему прибился в ней? И как уходить?»

На последний вопрос отвечать не хотелось — накатывала тоска.

Да, она научилась смотреть в лицо проблемам и собственным страхам, не отворачивалась от них, не избегала, но тут другое… Уходить все равно придется. Скоро. И думать об этом тяжело. Поэтому Марика под блики молний продолжала молча гладить жесткую шерсть.

— Я боюсь перемен.

«Не надо бояться. Чтобы призвать Ветер, нужна решимость; чтобы двигаться вперед, нужна сила тела и духа; чтобы побороть страх, нужна воля. И то, и другое, и третье есть энергия. Научись накапливать ее».

— Чтобы ее накапливать, нужны, наверное, какие-то практики, которым обучает Майкл. Или Источники.

«Не только. Одно лишь твое внутреннее спокойствие и уверенность способны сберечь и преумножить твою энергию».

— А есть такие, кто всегда спокоен и уверен? Есть, Лао? Что-то я не встречала. У всех эмоции, у всех нервы…

«Это вопрос Веры».

Марика вздохнула. Погладила витую рамку зеркала пальцем, пошевелила под одеялом вывихнутой лодыжкой.

Как сильно она, оказывается, привыкла к этому тусклому свету в собственном «домике», к загадочным, но заставляющим задуматься советам Лао, даже к постоянным синякам привыкла. В первый день похода ноги болели неимоверно. Тогда было холодно, тогда она едва не выла от мороза и ломоты в конечностях. После — ступни сводило от вечной сырости, от натруженности, от сложных, многочасовых марш-бросков.

А теперь привыкла. И уже перестала замечать их.

Ничего не болит, переходы в несколько километров не пугают. Воздух свежий, пейзажи красивые, ночи тихие, когда с неба не льет, как сегодня… В первый день она думала, что выжить в подобных условиях невозможно, а теперь ценила каждую мелочь. С интересом заглядывала под крышку котелка — что там сегодня на обед? — научилась интуитивно улавливать близкие изменения погоды; радовалась как предстоящим подъемам, так и новым спускам; перестала страшиться встреч с людьми. Все дальше, все ближе…

Ну, что ж… Теперь совсем близко.

— Слушай, Лао, — размышления неожиданно прервались, — я вот хотела спросить…

На экране из тумана выплыл знак вопроса: о чем, мол?

— Ты для меня столько делаешь… Да, иногда странно говоришь, иногда непонятно, но все равно стараешься, даешь советы. Скажи, а я могу что-то сделать для тебя?

На долгие несколько минут Лао впало в ступор — туман свернулся в спираль, но новый текст не возник.

Неужели никто раньше о таком не спрашивал, или она ляпнула что-то не то?

— Эй? Ты чего? Я просто подумала, вдруг я что-то могу…

«Просто скажи мне «спасибо». Этого достаточно».

Марика долго смотрела на ответ. Удивилась, обрадовалась и расстроилась — так просто?

— Спасибо, — прошептала с чувством.

На душе защипало.

Ей снилась палата, та же серая и унылая больничная палата, которую она однажды увидела в Долине Страхов, только в этот раз не было ни доктора, ни прохода рядом с дверью, за которым раздваивалась реальность.

Марика сидела и смотрела в единственное окно. На тумбочке лежали лекарства: наполовину пустые блистерные упаковки с таблетками, ампулы, пипетки, спреи, комок использованных бинтов, заляпанных в чем-то желтом и маслянистом. На босых ступнях вновь болтались старые разношенные тапочки.

Серая пижама, ощущение тоски и безысходности, ощущение долгой и затяжной болезни. Наверное, она здесь уже долго. Наверное, здесь же и умрет.

Дверь скрипнула.

Марика повернула голову.

Вошел одетый в больничный, накинутый поверх пиджака халат Ричард; хрустнула в его руках окутывающая цветы прозрачная обертка, качнулись концы завитых ленточек — ярких розовых — словно насмешка.

— Привет, родная. Как ты?

— Я? — Тяжелая пауза. — Хорошо.

Наверное, хорошо.

Он неуверенно застыл на пороге, а потом шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Коридор не двоился — она заметила. Второпях попробовал поставить букет в низкий граненый стакан, понял, что тот не устоит, и тогда просто положил цветы на тумбу, поверх лекарств и грязных бинтов.

— Я принес тебе Мирацинты. Ты их любишь.

Она безразлично кивнула. Ричард — непривычно встревоженный и заботливый — уселся на пустую, стоящую у стены напротив застеленную кровать; одиноко и жалобно скрипнула пружина.