Старик по-прежнему смотрел на Де Салиуса:

— Да, есть вопрос. Только один вопрос. Как вы собираетесь выкинуть меня отсюда, коли я того не желаю?

— О, я уверен, ничего подобного не предвидится, — Де Салиус обаятельно рассмеялся. — Вы слишком интеллигентный человек, чтобы вести себя по-дурацки. Но если возникнут-таки трудности, федеральный шериф позаботится о деталях. Это входит в его обязанности. Однако убежден, его услуги не понадобятся. В конце концов, вы гражданин, такой же, как все мы, и способны осознать свои обязанности, равно как и свои права по отношению к земельному законодательству. Ухожу. Очень мило мы с вами поговорили. Большое спасибо за великолепную сигару.— Не дождавшись отклика от деда, полковник обратился ко мне: — И с вами рад был познакомиться, юноша. Между прочим, как вас зовут? Кажется, мы не были друг другу представлены.

— Билли Воглин Старр. — Я постарался быть вежливым.

— Звучит! Мне, юноша, нравится такой выговор — громкий и четкий. Вы горды своим именем, не так ли?

— Да.

— Это хорошо. Так и положено быть. До свидания, Билли. — И он снова адресовался к старику: — Итак, до свидания, рад был встретиться, приятно побеседовал с вами. — Он поклонился, ловко повернулся и ушел с веранды под палящие солнечные лучи и под рябую тень деревьев.

Мы видели его широкую спину, видели, как он удаляется, влезает в свой шикарный служебный автомобиль и отъезжает. Завеса пыли скрыла его, машина покатила по каменистой дороге мимо навесов и кораля, вверх по склону, и пропала из поля зрения. Старик все глядел ка медленно оседающую пыль.

— Что ты скажешь про этого типа, Билли?

— На вид приятен. Я бы не доверял ему ни чуточки.

— Мы с тобой одинаково думаем, Билли. Одинаково, — улыбнулся дед.

Значит, катилось себе лето, знойное, сухое, прекрасное, столь прекрасное, что, глядя на него, душу щемило, ибо нельзя ему длиться вечно: этому солнечному сиянию, вибрирующему над пустыней; пунцовым горам, плывущим вдоль горизонта; розовым метелкам тамариска; девственно пустому небу; черным грифам, парящим поверх смерчей; грозовым тучам, громоздящимся почти каждый вечер и пригоняющим завесу дождя, редко достигающего земли; этому послеполуденному покою; зрелищу лошадей, катающихся в пыли, чтобы освободиться от пота и мух; колдовским рассветам, заливающим равнину и взгорье фантастическим, невероятным, священным светом; цереусам, зацветающим и отцветающим всего за одну ночь; луне, проглядывающей в двери моей спальни в бараке; виду и звуку прохладной воды, струящейся из родника, после долгого дня на жаре, — могу перечислить добрую тысячу незабываемых вещей, тысячу чудес и таинств, которые пробуждали в сердце то, что сам я не мог определить.

Мы прожили благополучно июнь и начало июля, не тревожили нас ни погода, ни Де Салиус, ни Соединенные Штаты Америки. Часть коров заболела, объевшись на холмах живокостью, пять из них вздулись и сдохли. Обычное дело. Остальные выкарабкались и, хоть не скажешь чтоб раздобрели, по крайней мере, не потеряли в весе; они стали непослушны, непоседливы и упрямы. Осенью мы сплавим их на Средний Запад, там их быстренько подкормят фуражом и приличной травой, прежде чем отправить на бойню. Такова жизнь мясной коровы.

Лу Мэки навещал нас каждую неделю, отправлялся со мной в долгие верховые прогулки по взгорью. Рассказывал про прежние времена, когда мальчишкой принимал участие в обороне ранчо при последних налетах апачей. Все вранье, конечно, но добротное, полное отваги, романтики, величественности.

Лу был на ранчо в тот день, когда явился шериф. Явился в одиночку, одетый в костюм наподобие агентов ФБР, но без эмблем и без враждебности. Произошло это двенадцатого июля — обозначенного крайним сроком убытия в ордере, подписанном судьей Фагергреном.

Шериф выбрался из автомашины и осмотрелся, особо не возмущаясь открывающимся зрелищем: цыплята гуляют по двору, с обеих сторон лают собаки, младшие Перальты резвятся под деревьями, свежевыстиранное белье висит на веревке, Элой Перальта чинит крышу сеновала, Лу Мэки и я подковываем Разлапого, дедушка ремонтирует стременной ремень на седле.

Мы с Лу собирались прокатиться — с конца дня и на всю ночь. Старик, естественно, не покидал теперь ранчо, разве что быстро съездит в поселок и обратно. Он боялся, что вооруженные силы США конфискуют его дом, лишь стоит отвернуться.

— Итак, — сказал шериф. Больше ничего не сказал на сей раз. Оглядел все с выражением лица совершенно нейтральным и рассеянным, снял шляпу, промокнул носовым платком взмокшие свои брови и вновь надел шляпу. Он не очень-то походил на полицейского чина — низенький, полный, средних лет, несколько кривоногий, лицо гладкое и невинное, как кулич. Однако под мышкой его мешковатого летнего костюма несомненно имелся набитый патронами кольт, а в автомобиле — еще и автомат.

— Итак, — снова сказал он. — Как дела, мистер Воглин? — Так он обратился к Лу.

Тот посмотрел долгим оценивающим взглядом, прежде чем ответить:

— Вон где Воглин.— И указал большим пальцем на деда.

Шериф повернулся к старику, не реагируя на пристальность Лу.

— Добрый вечер, мистер Воглин. — Он сказал «вечер», а было около четырех часов дня. — Я буду Бэрр. Судья послал меня глянуть, как у вас дела.

Услыхав слово «судья», мы все прервали работу, стали смотреть на приезжего.

— Вы шериф? — спросил дедушка, отложив иглу и бросая на него взгляд, отмеченный решимостью. Невзирая на очевидность доводов рассудка, старик, судя по всему, надеялся-таки, что это свидание никогда не произойдет.