Отдохнув за ночь, кони, выбравшись на проселок, понеслись вскачь. Николаю пришлось придерживать своего Вихря, чтобы не потерять в пути еще не протрезвевшего сапожника.

К озеру они прискакали быстро. Живнин, соскочив с коня, хотел было помочь Вене, но тот сам соскользнул на землю. Ведь он когда-то был лихим кавалеристом.

Жерлица у ручья оказалась размотанной. Отвязав дрожащими руками рогатку от кола, Веня дернул шнур, но живой тяжести не ощутил. Пустой крючок шел, цепляясь за траву.

— Видно, щуренок сожрал наживку, — определил сапожник и, смотав шнур, направился к другой жерлице.

У крутого берега, где дно было песчаным, попался горбатый окунь фунта на два. Веня вываживал его недолго: двумя рывками угомонил, а третьим вытянул на траву и оглушил подвернувшимся обломком коряги.

На третьей жерлице сидела крупная рыба: шнур был натянут, а кол притоплен.

— Эту я с плота ставил, — сказал Веня, — так до нее не доберешься. Подмоги, а? — обратился он к Николаю.

Тот охотно разыскал плот, сам подгреб к жерличному колу и вытащил на плот утомленную щуку-утятницу.

— Ну и крокодила поймал! — обрадовался Веня. — Фунтов пятнадцать потянет. Хошь, половину отдам? — предложил он.

— А мне-то за что? Это твой улов. Не надо мне щуки, спасибо, — отказался Живнин.

Наломав длинных и гибких веток ивняка, Николай сплел хлыст, пропустил его под жабры щуке и повесил добычу на седло у стремени. Щука оказалась такой длинной, что хвост ее волочился по земле. Пришлось ее подтягивать выше.

— Ты что же — арестуешь меня вместе со щукой? — поинтересовался Веня.

— Зачем? Просто я возьму от тебя подписку о невыезде.

Подсадив инвалида на коня, Живнин вскочил на своего Вихря и направился в город.

Почти всю ночь Ромке снилось, что он вел на поводке рвущуюся вперед собаку-ищейку, гнался с нею по лесу за бандитами и стрелял из нагана, который ему подарил за храбрость Живнин.

Утром Анна даже не дала ребятам поесть. Быстро нагрузила тележку и заставила тащить.

Громачевы раньше обычного прикатили к обжорному ряду, и все же многие торговки уже суетились у столов. Анна первым делом застелила край стола клеенкой и выставила прибор с флажком. Затем принялась вытаскивать ложки, вилки, ножи и чашки…

На ярмарку съехалось много крестьян. Казалось, что вся площадь от края и до края заполнена телегами, бричками, двуколками. А с двух сторон прибывали все новые и новые возы…

Крестьяне распрягали лошадей, надевали им на морды торбы с овсом или сеном, раскладывали товары: мед, масло, творог, сыры, сало, молодой картофель, ранние овощи, ягоды, изделия из кожи, дерева, бересты, лыка. Меж возов сновали первые покупатели.

В толпе Ромка приметил бородатого детину в серой грубошерстной куртке, подпоясанной солдатским ремнем. Он шел вдоль столов обжорного ряда и приглядывался к выставленным котлетам, пирожкам, творожным катышкам, жареной рыбе, соленьям. Подойдя к столу Анны, детина расправил флажок прокуренными когтистыми пальцами, полюбовался вышитым ландышем и спросил:

— А он чего выставлен? Продаешь?

— Не лапай, не продажный! На счастье стоит.

— Ну, если на счастье, то и мне, видно, повезет. В долг накормишь?

— Много тут таких! — продолжала какой-то странный разговор Анна.

— Да не очень, всего двое. А пока возьми для Ян Яныча задаток.

Детина сунул под прибор с флажком свернутую бумагу. Ромка заметил, что это не деньги, а скорей записка, сложенная фантиком. Не разглядывая этот фантик, Анна спрятала его под передник и с наигранной усмешкой спросила:

— Так сколько вам пирожков подать?

— А все, что найдешь, — негромко ответил бородатый. — В накладе не оставим.

— А не объешься?

— Не бойся, у меня дружок водятся.

Бородатый махнул кому-то рукой. Из-за ларьков вышел долговязый парень с берестяной котомкой, одетый по-деревенски. Усы у него едва намечались, а волосы были длинными, они лохмами выбивались из-под фуражки со сломанным козырьком. Видно было, что парень давно не стригся.

Ни слова не говоря, долговязый уселся рядом с бородатым за стол, зажал меж ног котомку и, сняв фуражку, перекрестился.