Проводив ее страдальческим взглядом, отец посмотрел на притихших мальчишек и с укором сказал:

— Что же вы натворили, ребята? Теперь она к нам больше не вернется.

— Не бойся, проживем, — насупясь, ответил Ромка, чувствуя, как все его тело горит и саднит. — Не очень-то она нами занималась. Как ты уедешь, так и ее дома не сыщешь.

— Все ж таки нехорошо вы с ней, — продолжал выговаривать отец. — Она же вам вместо матери. Малолеток растила. Вы ее уважать… слушаться должны. А у вас вон до чего дошло — оба на нее накинулись.

— Если бы не накинулись, она бы Димку искалечила. Смотри, как она меня…

Ромка попробовал задрать рубашку, но та прилипла к телу. От острой боли у мальчишки потемнело в глазах…

— Тебе что, дурно? — подхватив на руки, спросил отец.

В ответ Ромка лишь застонал. Старый Громачев внес его в дом, уложил в постель и осторожно стянул с мальчишки рубашку и штаны. И тут даже видавший виды Громачев поморщился. Все тело сынишки было исполосовано вздувшимися багровыми рубцами, кровоподтеками и ссадинами.

— Ого-го-о! — посочувствовал отец. — Настегала же она тебя! Ну, а у тебя, малый, как? — обратился он к Димке.

— Меня не успела так…

— Тогда живей неси холодной воды и какие есть полотенца.

Намочив полотенца в свежей колодезной воде, отец отжал их и начал обкладывать ими спину Ромки.

От холодных компрессов боль как бы унялась, но тело охватил такой озноб, что у Ромки зуб на зуб не попадал…

— Эк тебя залихоманило! — сокрушался отец. — Не заболел бы! Кто за тобой смотреть будет?

Осторожно прикрыв сына одеялом, старый Громачев сел возле кровати и, раздумывая о своей жизни, понуро опустил голову.

Мельник встретил Анну сухо.

— Ко мне, насофсем? — удивился он.

— Да, больше домой не вернусь. Избила мальчишек и с мужем вдрызг разругалась.

Анна ждала, что Ян Яныч обрадуется. Ему очень нужна была хозяйка, ведь он жил бобылем. Но эстонец насупился и хмуро стал раскуривать трубку.

— Ты вроде недоволен? — изумилась она.

— Как мошно пыть дофольный, когда не так делаешь. Меня хотят опфинить ф упийстве… Надо угофарифать, просить мальчишку, а не испифать. От его слоф зафисит наша жизнь. Тепе лучше скорей фернуться домой и ласкать… я не знаю, что телать, угофарифать его дафать другие показания. Иначе пудет плохо. И фоопще тепе надо жить тома, ко мне хотить ретко.

— Но мне надоело, я не могу больше обстирывать их и кормить.

— Нато терпеть. Постарайся, чтобы мальшик гофорил: «Ничего не знаю». Иначе тепе и мне — тюрьма.

Ян Яныч помог Анне донести чемоданы до улицы, на которой жили Громачевы, и здесь еще раз напомнил:

— Путь топрой… приласкай, поглать. Надо уметь притфоряться.

—

В горестных раздумьях Ромка уснул. Сон его походил на обморок. Мальчишка лежал бледным, дышал открытым ртом.

Проснулся он от резкого запаха жареной рыбы. Ему почудилось, что на кухне по-прежнему хлопочет Анна. Там по-всегдашнему хлопали дверцы плиты, скреб сковородку нож, звякали конфорки и трещало масло…

«Ведь Анна уходила от нас, — вспомнил Ромка, — неужели она вернулась?»

Он лежал на боку с открытыми глазами и, затаив дыхание, вслушивался в шумы кухни: попробовал было повернуться на спину, но от боли чуть не вскрикнул. Все тело словно было стянуто жгутами, сплетенными из крапивы и колючего репейника. От малейшего движения они как бы сильней врезались в тело.

Вскоре треск, звяканье и скребки на кухне затихли. В комнату вошла раскрасневшаяся Анна. Ромка не успел зажмуриться, и она заметила, что мальчишка больше не спит.

— Прости меня, дуру, — виноватым голосом попросила она. — Я не хотела так… Сам виноват, не надо было грубить. Покажи, как там спина? — Она повернула Ромку на живот и, разглядывая исполосованную спину, стала причитать: — Ох ты, мой миленький… Бедный мой! Ну и нахлестала ж я тебя! Но ничего… опухоль уже спадает. Сейчас кремом помажу, все пройдет.

Она принесла баночку пахучего крема, принялась дуть на больные места и осторожно смазывать рубцы.

— Ты не догадываешься, почему я так обозлилась? — спросила она. — Ведь из-за того, что ты наболтал, я могу попасть в тюрьму. Потому что от меня Веня получил денатурат, напился и пошел драться. Прежде чем распускать язык, надо было подумать. Ты ведь не хочешь, чтобы я очутилась за решеткой? Тогда молчи. Или говори: «Ничего не видел, ничего не знаю». Особенно про мельника. Он не дотрагивался до Вени. Ты этого не видел. Обещаешь мне?