— Что это вы людей мухами кормите?

— Т-с-с, молодой человек, одну минуточку.

Повар взял тарелку, ножиком поворошил муху и, выкинув ее из соуса в ведро, сказал:

— Какая же это муха? Просто подгорелый лук!

— У меня свидетели есть, — напомнил Лапышев. — Я этого так не оставлю.

— Хорошо, молодой человек, не будем спорить. Вам не нравятся котлеты — я могу заменить. Желаете рагу?

И Лапышев получил большую порцию бесплатного второго.

— Остроумные вы ребята и… шибко сознательные, — не без ехидства заметил Ромка.

— А мы и про вас не забыли, — сказал Шмот и вытащил из кармана сверток.

В четвертушке газетного листа было завернуто четыре квадратика хлеба, намазанных горчицей и густо посоленных.

Черный день наступил довольно быстро. Деньги, вырученные на толкучке, незаметно растаяли. Видимо, безденежье вызывало повышенное выделение желудочного сока — все время хотелось есть. Самохин где-то добывал съестное, но он ухитрялся его поедать тайно от других.

На пятый день «колуна» Лапышев и Громачев пришли с работы голодными. В комнате был только Самохин. Он лежал на койке лицом к стенке, а вокруг витал стойкий запах чесночной колбасы.

— Тут кто-то домашнюю колбасу жрал, — поводив носом, определил Юрий. — Самохин, как тебе не стыдно в одиночку набивать брюхо? Поделись.

— Я кусочек завалявшийся нашел… его мыши погрызли.

— Ври, знаем, какой ты компанейский. Если бы знал, что такой кулачина, ни за что бы в нашу комнату не пустил. Позоришь ты «футболезню».

— А я могу и съехать. Не больно-то нуждаюсь!

— Брось, Юра, — сказал Ромка, — у кого ты сознательности добиваешься? Это же будущий Гобсек.

— Чего-чего? — не понял Самохин, никогда не читавший Бальзака. — Сам-то ты тронутый!

— Но что же сгоношить? — не унимался Лапышев. — Мой желудок не желает считаться с Гобсеком. Может, на шестой этаж сходить? Девчонки — народ бережливый и доверчивый. Может, в долг угостят?

— А кого ты там знаешь? — поинтересовался Ромка, потому что сам ни на одну из «фезеушниц» не обращал внимания.

— Есть одна из нашего детдома. В токарном учится, Ниной Шумовой зовут. Любит самостоятельностью щегольнуть. Но вообще-то девчонка свойская.

Причесавшись, Лапышев ушел на шестой этаж и минут через десять вернулся.

— Гром, пошли ужинать. На тебя девчонки сработали. Как только намекнул, что ты стихи пишешь и можешь весь вечер читать, так они сразу: «Зови скорей».

— А чего ты меня Громом зовешь?

— Это я для них тебе сокращенное имя придумал. Таинственно громыхающее. Только ты волосы малость пригладь.

— Я своих стихов никому не читаю. На таких условиях к девчонкам не пойду.

— Чудила! Там ужин такой, пальчики оближешь. Чужие прочтешь. Они не разберут. И я мандолину возьму, сыграю что-нибудь.

— А можно и мне с вами? — забыв о недавней перепалке, подхалимски спросил Самохин. — Я ведь могу на балалайке.

— Обойдемся и без балалайки, — отбился от него Лапышев. — Дожирай свою колбасу. Идем, Гром.

Взяв мандолину, он поспешил наверх. Ромка неохотно поплелся за ним. Ему стыдно было навязываться в едоки к девчонкам.

У дверей в третью комнату Юра еще раз привел в порядок волосы и, оглядев Ромку со всех сторон, дал ему свою расческу. У Громачева волосы всегда ершились, не желая лежать ни с пробором, ни зачесанными назад.

Открыв дверь, Лапышев толкнул Ромку в плечо и провозгласил:

— Житель «футболезни» и Парнаса — Ромуальд Гром! Оркестр, туш!

Он сам сыграл на мандолине бравурный туш, чем еще больше смутил Ромку.

Девчонки — их было четверо в комнате — захлопали в ладоши и засуетились.

— А ну, небожители, скорей к столу, а то все остынет, — пригласила большеглазая, коротко, почти по-мальчишески постриженная девушка. Она взяла на себя роль гостеприимной хозяйки.

На столе стояла широкая дымящаяся сковорода с золотистым, хорошо поджаренным картофелем. Рядом виднелись кабачковая икра в миске и разделанный копченый лобан.

Девушки так разделили свой ужин, что парням досталась львиная доля, а им понемногу.

— Мы не съедим этого, — запротестовал Ромка, но Лапышев его не поддержал.