И они, напевая, принялись вальсировать. И Симочка к Юре прижималась так же, как и к Ромке. Это уже, видно, вошло у нее в привычку.

Огорченный Громачев подсел к Нине. А та, разгадав его настроение, продекламировала несколько строк из «Песни Фаины»:

— Это ты про Симочку?

— Угу.

Ромка решил ответить стихами Бальмонта:

Она ответила чуть измененными стихами Федора Сологуба:

— Хорошо, — согласился Ромка.

И остаток вечера они танцевали вдвоем. А Симочка сидела одна и злилась.

В «футболезне» наступили дни разлада. Каждый отдельно себе покупал еду и приносил кипяток не в чайнике, а в кружках. Ходырь заправлял кипяток медом, присланным из Белоруссии, Самохин — брусничным вареньем, Шмот — пил вприкуску с постным сахаром. Лишь Лапышев и Громачев по очереди покупали хлеб, булку и колбасу на двоих, а кипяток заправляли молотым цикорием.

Наступила дождливая ленинградская осень. Нудный сеянец сутками не прекращался. Баталии на раскисших футбольных полях кончились. В общежитии было скучно.

Как-то, придя после работы домой, Ромка устроился на подоконнике сочинять рассказ о маленьких мальчишках. Он так увлекся, что не заметил, как появился в комнате Самохин. Тот несколько минут возился со своим сундучком, вытащил самоучитель и уселся с балалайкой разучивать песню. Он дергал струны и подвывал:

Пришедшие Ходырь и Шмот, видя сосредоточенные занятия товарищей, решили каждый заняться своим делом: Ходырь принялся выпиливать лобзиком из фанеры рамку, а Шмот вздумал прибить отставшую подметку на ботинке. При этом он напевал:

Громачев умел отключаться, не слышать того, что творилось вокруг. Но на этот раз безголосое пение и стук молотка мешали ему сосредоточиться. Он терял нити мысли, зачеркивал и вновь восстанавливал строки. Наконец, не выдержал, обернулся к шумящим и спросил:

— Вы что, нарочно воете? Это же не пение, а черт знает что!

— Не нравится — не слушай, — ответил Самохин. И громче затренькал, диким голосом затянул:

Чтобы перебить его, Шмот повысил голос:

Ромка попробовал заткнуть уши, но и сквозь вату проникали стук молотка и безголосое пение. Обозлясь, он бросил тетрадь и в отместку принялся не читать, а орать стихи:

— Однажды! В студеную! Зимнюю! Пору! Я! Из лесу! Вышел!

Ходырь, слыша это, начал стучать об пол табуреткой и хохотать. А Шмот с Самохиным не сдавались и вопили:

«Ярунки» недовольно застучали в стенку: уймитесь, мол, — а позже устроили такой же тарарам у себя.

Прибежал встревоженный комендант.

— Вы что, белены объелись? Прекратите шум! Тут общежитие, а не зверинец.

— И на балалайке уж играть нельзя! — обиделся Самохин.

В следующий вечер Ромка не остался в общежитии, а, надев новый костюм, поехал на Фонтанку, в журнал «Резец».

Был седьмой час. В коридоре и в большой комнате редакции толпились группами пожилые и молодые поэты. Многие из них, видно, приехали прямо с работы, так как были в спецовках, в промасленных куртках, кожанках. Они группками курили, делясь новостями, спорили, вполголоса читали приятелям стихи.

Ромка здесь никого не знал. Прижавшись к стенке у окна, он с любопытством смотрел по сторонам и прислушивался к разговорам. К нему подошел чубатый парень в кожанке и спросил:

— Новичок? Стихи сочиняешь?

— Сочиняю.

— А ну-ка прочти.

Ромка смущенно полистал тетрадь и прочитал два стихотворения.

Парень выслушал его, пощипал себя за верхнюю губу, на которой проступали черные усики, и сказал:

— А знаешь — ничего… Есть в тебе искорка. Правда, попадаются и подражательные строки. Будем знакомы… — Он протянул руку и представился: