Шрифт:
— Это, наверное, он на весь месяц запас, — возразил Лапышев. — Если вор, то не стал бы здесь хранить.
— Не веришь? — рассердился Шмот. — Думаешь, клепаю на него?
Он подошел к сундучку, приподнял его — и все содержимое вывалилось на пол.
И тут Лапышев обнаружил свою готовальню, а Ходырь — шелковое кашне.
— Значит, он не продал, а за полцены взял себе, — изумился Юрий. — Ну и пройдоха!
Здесь валялась сберегательная книжка. На счету было сорок четыре рубля.
— Значит, в «колун», когда мы голодали, он имел деньги и помалкивал, даже в долг не дал? — вслух соображал пораженный Громачев. — За это проучить надо. В милицию ведь не пойдем?
— Да какая тут милиция! Темную надо устроить, — предложил Шмот. — И прогнать из комнаты.
— Глупство, — не соглашался Ходырь, — самих выгонят. Мне давно чулось неладное. Надо почекать, что он скажет.
«Футболезцы» прямо в ботинках повалились на койки и стали ждать.
Самохин явился с куском ситника и колбасой. Увидев опрокинутый сундучок, он быстрым взглядом окинул хмурых товарищей и каким-то не своим голосом завопил:
— Кто посмел замки ломать? Украсть хотели, да?.. Сейчас вот коменданта позову!
Он не просил прощения, нет! Он нагло обвинял товарищей. «Футболезцы» молча поднялись с коек и со всех сторон обступили Самохина, отрезая ему путь к двери.
— Ты что сказал? Повтори, — сильно побледнев, велел Лапышев. — Кто из нас вор? Кто хочет тебя обокрасть?
Ударом ноги Юрий отбросил опустевший сундучишко к стене, чтобы видней были разбросанные вещи.
— Это все мое! Я берег… копил… А вы в четыре глотки жрали. На чужое кинулись, — слезливо закричал Самохин. — Делить хотите? Не дам!
Прикрывая скопленное добро, он принялся собирать его в придвинутый сундучок.
Шмот, ожесточась, вновь ногой опрокинул сундучишко, да так, что с петель сорвалась крышка и по полу запрыгали винтики.
— Ах, ты ломать! — визгливо закричал Самохин и накинулся на Шмота. Тот толкнул его на Лапышева. Юра затрещиной отбросил к Громачеву. Ромка, в свою очередь, встретил Самохина тумаком… Конопатый отлетел к Ходырю.
«Футболезцы» без жалости принялись награждать оплеухами сопевшего Самохина. Били за опоганенную дружбу, за обман и жадность. Самохин больше не визжал и не кричал. Защищаясь, он нелепо размахивал кулаками, потом повалился на свое барахло и, как испорченная граммофонная пластинка, принялся повторять одну и ту же фразу:
— Не отдам… не отдам… не отдам!
Первым опомнился Лапышев.
— Кончай! — приказал он. — Больше не трогать. Пусть забирает свое барахло и выкатывается!
Юрий пошел к «ярункам» и через несколько минут вернулся.
— Давайте поменяем койки. Живо! — велел он «футболезцам».
Вмиг из комнаты была выставлена койка Самохина и на ее место притащена домбовская. Так в течение нескольких минут, без вмешательства коменданта, совершилось переселение.
Толя Домбов оказался парнем компанейским, но немного странным. Он с увлечением читал задачники и книги по геометрии.
«Шарики… шесть!»
Киванову oт мастера задание: сделать для втулок дюжину тонких, похожих на колбаски «шишек». Чтобы земля крепче держалась на проволочных каркасах, Киванов смазывал их «белюгой» — разведенной в ведерке глиной.
Прохоров, болтавшийся без дела, подошел к верстаку, ткнул палеи в раствор и мазнул им по кончику носа Киванова. Тот в отместку окунул в белюгу два пальца и провел ими по спецовке Прохорова. Помощнику вагранщика такая бесцеремонность не понравилась, он опустил всю пятерню в ведерко и вытер ее о щеки и плечи шишельника.
Киванов стал похож на неопрятного маляра. Этого он конечно стерпеть не мог: взял ведерко с верстака и все его содержимое выплеснул в лицо обидчику…
Они схватились и, пиная друг дружку кулаками и ногами, покатились по земле. Виванов и Маслюков бросились разнимать драчунов и сами ввязались в драку… Затрещали спецовки, опрокинулся верстак, зазвенело разбитое стекло. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не раздалось громкое предостережение:
— Шарики… Ш-шесть!
Этот сигнал об опасности к фабзавучникам перешел от блатных. Во дворе показался НШУ — начальник школы ученичества. Он был не один, а с главным механиком и мастером.