Жители деревни выстроились поперек дороги, словно собираясь напасть. Оиси замер. За долгую вынужденную изоляцию страх его, так же как и чувства, болезненно обострился. Он искал в толпе хоть одно знакомое лицо… Ему даже показалось, что он заметил Рику – но нет, та женщина с убранными под кусок грубой ткани волосами и в тускло-сером крестьянском кимоно никак не могла оказаться его женой.

Взгляд Оиси скользнул по селянке, не задержавшись, и остановился на мужчине, стоящем с краю. Казалось, тот ничем не выделяется из толпы, и все же… Какое-то неопределенное чувство… Странный взгляд – настороженный и одновременно безразличный.

Шпион. Кира приказал за ним следить.

Одна часть его, Оиси, разума возражала – нет, тебе почудилось. Столько воды утекло, ты понес такую суровую кару… Даже Кира должен уже перестать опасаться того, что главный вассал господина Асано попытается отомстить. Люди его разбрелись на все четыре стороны, а жизнь… Жизнь лежала в руинах.

Но внезапно Оиси припомнилось озарение, посетившее его в самом начале плена: Кира – трус. А трус никогда не чувствует себя в безопасности.

Бывший каро застыл, разглядывая крестьян… мир, который он так долго не видел… Один из стражников раздраженно его толкнул, Тикара не удержал отца, и тот, потеряв равновесие, на глазах у всех рухнул на четвереньки в жидкую грязь.

Зрители напряглись, явно ожидая, что Оиси сейчас вскочит и в бешенстве обрушится на обидчика.

Но вместо этого некогда гордый самурай, с трудом отталкиваясь ладонями от земли, сел на колени и с покорным смирением поклонился стражникам. Лоб его коснулся слякоти.

– Не бейте меня больше, – пробормотал он.

Унижение Оиси возросло вдвое, когда он поднял глаза на сына. Злость на стражников сменилась на лице Тикары сначала неверием, а затем и разочарованием. Казалось, все вокруг потеряли дар речи.

Стражник, презрительно фыркнув, отвернулся и зашагал назад в замок – тот самый замок, который всегда был его, Оиси, домом. Калитка в воротах захлопнулась, навсегда отрезая бывшего каро от прошлой жизни, от его законного места в этом мире.

Оиси не пошевелился. Так и сидел – сгорбленный, с покорно поникшей головой, словно нищий попрошайка. Надежда на лицах окруживших его людей угасла, уступив место отвращению, и ронин почти физически ощущал осуждение толпы – на него словно давила всей своей тяжестью та самая каменная плита, что так долго запирала его тюремную камеру…

К нему приблизился дородный крестьянин, смерил надменным – словно Оиси был хинин, неприкасаемый, – взглядом. И плюнул. Затем развернулся и гордо направился прочь. За ним потянулись и остальные, кто группками, кто поодиночке. А дрожащий, точно избитый пес, Оиси остался в грязи посреди дороги.

Но вот к бывшему каро подошел кто-то еще. Присел рядом и нежно обтер лицо рукавом поношенного кимоно, счищая грязь и слюну. Пораженный, растерянный, Оиси поднял голову. Рику! Да, это именно она – та самая женщина в грубой крестьянской одежде, со спрятанными под платок волосами. Ему не почудилось. Куда подевалась замысловатая прическа, искусно украшенная дорогими заколками и гребнями? Но несмотря на бедное убранство, держалась его жена с изяществом и достоинством, отнять которые не смог бы у нее никто.

Оиси отвернулся, не в силах смотреть в эти глаза, полные любви, глубокой печали и сострадания.

Тикара шагнул вперед, осторожно помог отцу подняться. Рику хотела прильнуть к мужу, но тот, бросив взгляд назад, заметил топчущегося неподалеку шпиона Киры, – и тут же отшатнулся от жены и сына.

– Не подходите! Держитесь от меня подальше! – Голос его задрожал от злого отвращения к самому себе.

И, шатаясь, с трудом держась на ногах, он заковылял прочь от замка – куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда, подальше от прошлого, отныне закрытого для него, как захлопнувшиеся ворота. Подальше от кошмара, который он все-таки пережил, выстоял, – но который не сотрется из памяти никогда. Будет сниться ночами, мучить душу, не даст ничего забыть – ни смерть, ни предательство, ни утрату всего, о чем он, Оиси, с гордостью заботился и что защищал…

И подальше от чужака, застывшего в отдалении и следящего за каждым шагом каро.

Рику и Тикара нагнали главу семьи, но поначалу держались в нескольких шагах позади, с опаской наблюдая, как он, то и дело оступаясь, бредет по мосту к расположенной под стенами замка деревне.

Куда бы ни падал его взгляд, повсюду Оиси замечал перемены к худшему: магазины и дома обветшали, на улицах валялся мусор, одежда крестьян пестрела заплатами. К тому же при его приближении все, кого он встречал, отводили глаза. А ведь ради этих людей Оиси и его самураи пожертвовали жизнью. Не приняли смерть, нет; но обрекли себя на позорную, тягостную участь ронинов.

Над деревней висела зловонная дымка, и дурной запах этот исходил явно не только от мусора. Расположенные на окраине рисовые поля покрывала неубранная с осени стерня, а земляные валы-дорожки, отделяющие участки друг от друга, кое-где размыло водой и разрушило ветром. Создавалось впечатление, что крестьяне больше не заботятся ни о своих наделах, ни о своих жизнях.

Его родина изменилась – так же, как и сам Оиси. Полуголодный народ ее стал мрачным и угрюмым. Будто провинцию Ако кто-то проклял… и проклятие это легло на каждого жителя. Отчего все пришло в такое запустение? Да еще за столь короткое время…