Северяне тоже не торопились признавать поражение, даже когда поняли, что шансов на победу не осталось. В этой войне пленных не брали, ибо пленный демон опасен для пленившего. Только с приближением вечера, когда Талат от усталости уже тяжело хромал, а Аэрин свободной рукой держалась за седло, остатки дамарцев смогли собраться у начала королевской дороги перед Городскими воротами, сложить оружие и подумать об отдыхе. Северяне наконец бежали, улепетывая изо всех сил, на трех ногах, на четырех, на пяти, а некоторые и ползком. Те дамарцы, у кого еще оставались силы, преследовали самых медлительных и добивали их, но с наступлением темноты они оставили своих коварных врагов теням и столпились у костра, сооруженного у последнего устоявшего монолита.

Веселья не было — все до смерти устали. Еще с утра у них оставалось так мало надежды, что теперь, вечером, у них не получалось по-настоящему поверить в победу. Надо было позаботиться о раненых. И все, кто стоял на ногах, помогали обиходить их, потому что работы хватало. В основном ранеными занимались дети, ведь под конец даже целители взяли кто меч, кто нож и пошли в бой. Малыши и те делали, что могли: подавали бинты, собирали хворост для костра и таскали маленькие кожаные ведра с водой, чтобы наполнить большой котел, висевший над огнем. Не осталось ребенка, который не потерял бы отца, или мать, или старшего брата, или сестру, а измученные оставшиеся дамарцы могли дать им в утешение лишь работу.

Аэрин и Тор были среди уцелевших и помогали, чем могли. В то время никто не обратил на это внимания, но впоследствии вспоминали, что большинство из тех, кто ощутил прикосновение первой сол, на поясе у которой по-прежнему висел синий меч, или первого солы в Короне Героев, чей серый металл не утратил красного отблеска, выздоровели, как бы тяжелы ни были их раны. Однако все, кому повезло ощутить прикосновение этих рук, сразу почувствовали, что боль уходит, а в тот миг они не могли думать и мечтать ни о чем другом.

Перлит пал на поле брани. Последние бесконечные недели он без устали водил свой конный отряд в бой, и его люди следовали за ним преданно, если не из любви, то из уважения, ибо доверяли его хладнокровию в битве и научились доверять его мужеству. И потому еще, что, даже уставший и осунувшийся от бесконечной осады, Перлит не терял остроты языка. Он погиб в самый последний день, пройдя невредимым до последнего мига. Конь его вернулся без седока уже в темноте, и седло на его спине пропиталось кровью.

Галанна держала чашу с водой для целителя, когда вернулся конь Перлита и кто-то шепотом донес новость туда, где она стояла на коленях. Она взглянула на вестника, у которого уже не осталось сил на деликатность, и сказала только: «Спасибо, что известили меня». Она снова опустила глаза на порозовевшую воду и не двигалась. Целитель, хорошо знавший ее в лучшие времена, с тревогой посмотрел на Галанну, но она не проявляла признаков подавленности или истерики, а целитель сам устал до предела и потому сразу забыл о ней.

Галанна думала о том, что надо бы помыть волосы, да и наряд у нее разорван и испачкан… И руки у нее дрожали бы, не будь миска такой тяжелой, ведь кто-то только что сообщил ей, что Перлит мертв, что его конь вернулся с окровавленным седлом. Она пыталась думать об этом, но мысли упорно возвращались к волосам, ибо голова чесалась. А потом она подумала: «Я больше не увижу мужа, неважно, чистые у меня волосы или нет. Какая теперь разница, удастся ли мне их когда-нибудь вымыть». И сухими глазами уставилась в миску у себя в руках.

Но второй сола был не самой страшной из их потерь. Кестас тоже пал в битве, и все на время потеряли из виду Арлбета — как раз в тот миг, когда Аэрин и Тор наконец встретились и Аэрин силой надела Корону Героев Тору на голову. Они вдвоем в тревоге искали короля, и именно Аэрин нашла отца, сражавшегося пешим, с развороченным бедром, из-за чего он не мог толком двигаться, но только встречать тех, кто нападал на него. Однако меч его поднимался и падал, словно двигала им машина, не знающая боли и усталости.

— Давай ко мне за спину, — сказала Аэрин, — я отвезу тебя к воротам, там найдешь себе другого коня.

Но Арлбет покачал головой.

— Давай же, — лихорадочно повторила Аэрин.

— Не могу, — ответил отец и повернулся так, чтобы дочь видела кровь, пропитавшую его тунику и штаны справа. — Мне не забраться к тебе за спину с одной ногой — у тебя седло без стремян.

— Боги, — выдохнула Аэрин, спрыгнула с коня и упала на колени рядом с отцом. — Поднимайся.