Парню показалось, что хозяйка вот-вот упадет в обморок.

– Где шпалеры, позвольте узнать?
– тихо повторила Эммануэль, но в обморок не упала.
– Где консоли? Где кресла? Где Антуан, на худой конец?

– Антуан в парадной опочивальне, - подсказал лакей.

– А консоли?
– тупо переспросила она и, не дожидаясь ответа, бегом устремилась в спальню.

...Свежевыкрашенная дверь в парадную опочивальню с грохотом распахнулась. На пороге стояла черная дама с косяком в руке и густым слоем белой краски на ноге, коей она, будучи вне себя, вмазала только что по двери.

– Ну здравствуй еще раз, чернушка, -- ехидно улыбнулся Серафим.

– Привет, Эммануэль, -- поздоровался Антуан.

Не то от травы, не то от открывшегося зрелища, в горле Эммануэль пересохло. Она не смогла вымолвить ни слова. Представьте себе сцену: возвращается домой усталая, немолодая, но невероятно ревнивая женщина и застает любовника под сенью собственного алькова (кровать - единственный предмет старины, который, уступая просьбам Антуана, банда Серафима пощадила в ходе евроремонта) в обществе сексапильного уголовника. И хотя оба вроде бы одеты - не придерешься, - играют в карты, все ж сердце Эммануэль екнуло. Она не знала прошлого Серафима, но зато прекрасно представляла себе настоящее смазливого Антуана и те задние его обстоятельства, о которых женщины судачат неохотно, поэтому и вообразила, черт знает что, прилипнув к покрашенной двери и застыв на пороге наподобие черно-белого африканского истукана.

Спасая честь любовницы и собственную репутацию, Антуан шустро соскочил с ложа, подбежал к растерявшейся Эммануэль и одним прыжком запрыгнул на ее шею.

– Эммануэль вернулась!
– радостно крикнул Антуан, целуя черные щеки и белые глаза подружки.

Расстроганная мать криминала во мгновение ока забыла о неприятностях и стиснула мальчишку так горячо и крепко, что у того едва не пошла изо рта пена.

– Ну, как твои темные делишки?
– усмехнувшись, справился Серафим.

– Да вот, дал черт, все хуже и хуже, -- ответила оттаявшая Эммануэль.
– Твоими проклятиями.

– Жива? Здорова?
– Серафим неторопливо перемешивал колоду карт.

– И жива, и здорова.
– Она трижды ударила кулаком о деревянную дверь.
– Чтоб не сглазить...

– Обо мне не вспоминаешь?

– А то как же? И поминаю, и проклинаю.

– Ведь можешь, когда хочешь, - похвалил Серафим.
– Да, мать?

– Так ведь куда деваться-то, батюшка?

– Присаживайся, - пригласил убийца, раскидывая на покрывале карты на троих.
– Разыграем партийку.

– Отчего бы и нет?
– Опустив Антуана на землю, Эммануэль настороженно подошла к ложу.
– С удовольствием.

Скинув туфли, она забралась на кровать. Рядом запрыгнул ее очаровательный бой-френд.

– В какие игры играем?
– неуверенно поинтересовалась хозяйка.

– Серафим и семь разбойников, - ответил убийца.

– Что-то новенькое, - догадалась Эммануэль.

– Свежак.

– Ну, так как?

– О, это очень простая игра. Бери картинки - не лажанешься.

– Коварные у тебя картинки, - сразу же расчухала она.

– Твои картишки - не мои. Сама крапила.

– Да уж, что краплено, то краплено, - вздохнула Эммануэль.

– Играй, мать, хорош базарить, - попросил Серафим.

– Что я должна делать?

– Открывай карты.

– Пожалуйста.
– Эммануэль раскрыла карты.

– Видишь, сколько дерьма?
– Серафим кивнул на ее шестерки и семерки, а затем показал четыре туза и трех королей, которые были у него.

– Да уж, - покачала головой Эммануэль.
– Твоя взяла, сынок.

– Еще партийку?
– предложил убийца.

– Пожалуй, с меня хватит, - поняла Эммануэль.
– Ты, часом, не в курсах, кто мне вторцевал евроремонт, Серафим?

– Почему же не в курсах? Я и вторцевал тебе евроремонт, мать.

– Да?
– Она беспомощно похлопала ресницами.

– Да, - спокойно подтвердил он.

– А на хера?

Возникла пауза. Эммануэль сидела с открытым от изумления ртом и моргала. Серафим хихикал.

– Должен же я был как-то привлечь твое внимание, - наконец ответил убийца.
– Ты ж вообще офигела, мать: пилястры, блин, консоли, шпалеры... Это мне надо бы у тебя спросить, на хера тебе столько шмутья? Чем ты круче новых русских? Думала, обложилась нехилым дерьмищем, - можно нос утюгом? Обломись, мать. Внутри ты осталась такой же черной, как снаружи. Даже гнилее Лысого.

– А че ты на меня наезжаешь?
– Эммануэль с тревогой покосилась в сторону Антуана.

– Ты полагаешь, он ребенок?
– Серафим издал издевательский смешок.

– А то нет?

– Не морочь себе голову.

– Ребенок он или нет, - чопорно заявила Эммануэль, - я не считаю, что Антуан обязан врубаться во всякую туфту.

– Боюсь, он не хуже нас с тобой врубается в то, что ты из себя представляешь.

– Ну, и что я из себя представляю?
– Она неестественно заулыбалась.