— ...до сих пор неизвестно, почему балкер попал под обстрел, — Уле постарался вернуть себе уверенность. Не хватало ему, активисту Единства, присоединяться к Нию и вносить пораженческий дух в совещание. Не затем он вырвался из Буолиа, чтобы плакаться о пережитом и стонать в изнеможении: «О, я так измучен! о, не надо больше никаких конфликтов!» Он вернулся в рабочую обстановку, смог быстро войти в курс дела и заняться тем, от чего был так долго оторван. Это лучше «пшика» лечило от затяжной тюремной депрессии.

— ...версия юристов о ненадёжности кораблей эйджи кажется мне подходящей. По крайней мере, это веский довод в пользу проверки всех нанятых судов. А «Вела Акин» проверки не хочет. Мало того, что будут задержки в портах и простой, обязательно найдётся что-нибудь такое, разглашения чего фирма боится.

— В ясновидцы метишь?

— Отнюдь. Я просчитываю обстановку... а-ах, — Уле зевнул. — Наши господа, занятые грузовыми перевозками, всегда озабочены одним — удлинить смену, нормативы повысить, а расценки снизить. Профсоюз встаёт им поперёк дороги — и они, чтобы не нарушать законов, поручают звёздным нанять эйджи. Контуанцы арендуют что-то эдакое, по минимуму расходов — лишь бы кое-как летало и вмещало груз. Исправными такие суда быть не могут.

— Можно подумать, у эйджи нет службы технадзора и страховых агентств, — засомневался Оуа. — Торговый флот у них едва ли не больше нашего...

— Ну и что? У дикарей лодчонок всегда больше, чем танкеров у цивилизованной нации.

— Я не про то. Допустили же наши контролёры эти эйджинские консервные банки к посадке на Иколе-2!

— Вопрос — как допустили? И заметь — только на Иколе-2. Нигде в других местах они сесть не могли — по стандартам не проходят. Это к вопросу об их пригодности...

— Весь профсоюз диспетчеров перевешать на вонючих верёвках, — с нажимом высказался Лье. — Зажравшаяся сволота. Им зарплаты хватает, а остальные хоть сдохни. Порядочные выступили бы заодно с пилотами! будто не на одной службе состоят... Давайте проголосуем моё предложение.

— О верёвках? — скосился Уле.

— Нет, послать к диспетчерам наших, чтобы подключить их к забастовке.

— Душа моя, ты сперва думай, что сказать, и лишь подумав — говори. Свои карательные настроения оставь в отхожем месте. Вспомни, как диспетчеры добились повышения зарплаты... трудно винить их в себялюбии.

Лье дерзко хмыкнул, но смирился. По совести, ему не полагалось выдвигать что-либо на голосование, поскольку в келье он присутствовал не как участник совещания, а от службы физической зашиты Единства. Раньше его можно было видеть в охране диспетчерских пикетов — разумеется, в дешёвой жёсткой маске выродка и капюшоне, надвинутом до ноздрей. Были драчки, что говорить. Победа диспетчерам досталась не без крови. Белодворская милиция тогда хорошо помогла: давала хлысты, прятала в храмах. Лозунг у Белого Двора с Единством общий: «Здоровье подданных — величие державы». Вот и епарх Таомоны выступил с проповедью о сложном труде пилотов и обязанности нанимателей соблюдать биологические нормы; постращал тем, какие ужасы могут случиться от усталости пилотов. «А лучше бы, — упрямо мыслил Лье, — он призвал к всеобщей забастовке в их поддержку! Эх, и супчик бы заварился!.. Семь автономий можно разом вскипятить, плюс соседние правительские земли... И чего он так мягко проповедовал?!»

— ...и чтобы не звучало здесь: «Тот профсоюз хороший, а этот — плохой». Наша рознь — врагу на радость, — твёрдо говорил Уле. — Мы не имеем права делить на белых, красных, манаа и льешей. Все — дети Неба. Я постараюсь избежать расхожих аргументов вроде того, что всех объединяет состав крови...

«И не избежал», — Лье подавил желание мелко ужалить активиста.

— Лье, тебе стыдно за свои речи?

— Да.

— А почему не видно на лице?

— Душа моя, Уле Праведный, каких узоров ты ждёшь от меня?

— Ну хоть для приличия изобрази. Утешь мне сердце.

— Сейчас, — Лье напыжился, и фазовый узор «усов» и «бровей» на его поддельно скорбной физиономии стал темнеть. Вместо «душевного сокрушения» обозначилась «любовная встреча».

— Артист! — восхитился Оуа.

— Э-хэ, — жестом фокусника Расстрига выудил из-под просторной блузы сигару. — Господа архиереи, не пора ли сворачивать синод? Наше благочестивое сидение подзатянулось... Выносите резолюцию, чтобы скорее запостить её в комитет.

— Святотатец, — незлобиво заметил Пономарь. — Опоганишь дымом келью.

— И опоганю, — Лье с вызовом закурил. — Сана меня лишили, не сегодня-завтра отрекусь от Белой и уйду к красноверцам. Вот видит Небо — отрекусь! Дайте мне самой красной пасты — намазаться...

Затворники из кельи 12 негромко — с уважением к храму — рассмеялись. Компания четвёртый день дискутировала по актуальным вопросам текущей политики, которыми комитет поспешил нагрузить неожиданно вернувшегося Уле. Если не считать беседы о забастовке пилотов, нынешней ночью бдение посвящалось назначенному на завтра самооправданию Уле, где он обещал рассказать историю своего ареста, следствия и заключения. Но Чахлый притащил запись отчёта адвокатов Единства о действиях против «Вела Акин», и собеседники уклонились от главной темы. Уле изголодался по настоящей работе и готов был взвалить на себя всё, что предлагалось.