— Мсье возрадуется приобщению к утреннему буфету, — елейно сказал он.

Пфефферкорн прошел в столовую. Ему так не терпелось выпить кофе, что он не заметил Фётора, который подкрался сзади и шутливо ткнул его в бок.

— Приветствую, дружище! Как почивали? А? Как вам наш утренний молебен? Весьма вдохновляет, правда? Между нами, двадцать два градуса — полная хрень. Уже сейчас на термометре почти тридцать, а еще только полшестого. Двадцать ружейсообщили, что днем будет сорок.

Вместе встали в очередь. Выбор состоял из вчерашних лепешек и жидкой кашицы, которые подавала несгибаемая Елена. Кофе не было, только прокисший бурый чай. Уселись за тот же угловой столик.

— Вы не взяли подливку. — Фётор кивнул на тарелку Пфефферкорна. — В ней-то весь смак.

— Сорок градусов… По Фаренгейту за сто, — сказал Пфефферкорн, припомнив давние уроки физики.

— Кажется, сто пять.

Пфефферкорн застонал и оттолкнул тарелку с дымящейся кашицей.

— Напрасно, дружище, пальчики оближешь!

— Что это?

— Называется бишюйнюя хашх.Вроде вашей овсянки.

— Пахнет иначе.

— Готовится из корнеплодов и козьего молока.

— Козлянка.

Фётор засмеялся и хлопнул Пфефферкорна по спине:

— Удачная шутка, дружище! Ваше здоровье.

— Спасибо, я выпью чаю.

— Понимаю. Но, как говорят наши наипрозорливые вожди, зачем добру пропадать? — Фётор подмигнул и чокнулся со стаканом Пфефферкорна. — Будем здоровы. Сама судьба нас опять свела, верно?

Пфефферкорн не нашелся с ответом.

— Я взял на себя смелость от вашего имени кое-куда позвонить.

Пфефферкорн смешался.

— Так можно?

— Доверьтесь мне, дружище. Как говорится, сам себя не пострижешь.

Пфефферкорн узнал афоризм: в одной сцене «Василия Набочки» царевич пытается самостоятельно постричься. Мораль истории: иногда лучше попросить о помощи. Вмешательство Фётора некстати, но ничего не поделаешь, надо подыгрывать. Всякий чужеземный делец обрадовался бы возникшим связям. Отказ в мгновение ока сорвет прикрытие. Тем более что Фётор в буквальном смысле прибрал его к рукам — встав из-за стола, обнял за талию:

— Держитесь меня, дружище, и получите столько дерьма, что будет некуда девать.

Первым навестили Министерство по связям со средствами информации. Очередь на прием смолчала, когда ее игнорировали. Фётор без стука вошел в кабинет младшего помощника замсекретаря и с места в карьер заговорил о важности удобрений для дела народной революции. «Вот заморский товарищ, — вещал он, подняв руку Пфефферкорна, — который весьма поспособствует развитию принципов коллективизма, продемонстрировав всему миру врожденное превосходство злабских коз, чей навоз, согласно исследованиям, гораздо богаче азотом, нежели отходы любой другой козы в Северном полушарии». В подкрепление своих слов он размахивал статьей, вырванной из спортивного раздела утренней газеты. Младший помощник замсекретаря кивал, хмыкал и, согласившись, что проект и впрямь стоящий, обещал подать докладную записку начальству. Выпив за взаимовыгодное сотрудничество, Фётор и Пфефферкорн отбыли.

— Надо же, как быстро, — сказал Пфефферкорн. Заявленная цель могла осуществиться, что беспокоило. Вдруг кто-нибудь вправду предложит большую партию навоза. И что с ней делать?

— Аха.Этот осел про нас уже забыл.

До полудня подобная сцена разыгралась еще четырежды: в Министерстве плодородия, Министерстве объектов, Министерстве морского передела и Министерстве многоразовой закупорки бочек. Всюду Фётора встречали поцелуями, а на улице то и дело останавливали прохожие, желавшие пожать ему руку. Когда выяснялось, что Пфефферкорн спутник Фётора, его тоже одаривали рукопожатием. Он будто перенесся в школьные годы и чувствовал себя в свите футбольной звезды.

— Вы напоминаете одного моего знакомого, — сказал Пфефферкорн.

— Да? Надеюсь, он ваш друг?

— Был.

Обедали стоя в базарной харчевне на Майдане имени места завершения парада в честь увековечивания благородной памяти величайших жертв выдающихся мучеников достославной народной революции 26 мая. Изнуряющая жара заставила многих лоточников свернуть торговлю и укрыться в вестибюле Министерства гибких трубопроводов. Оставшиеся храбрецы сбывали небогатый ассортимент продуктов, нездоровый вид которых свидетельствовал о наступлении сезона «всего шишкастого и грязного». Мясом не торговали, за исключением козьей требухи, укрытой толстым ковром мух. Чтобы не видеть тошнотворного шевеления насекомых, Пфефферкорн уткнул вгляд в миску с рагу, издававшим не менее тошнотворный запах.

На восточнозлабской стороне площади тоже был рынок, но яркий и праздничный. Ансамбль аккордеонистов исполнял хиты из «АТ-40». [14] Работали аттракционы. Игральный автомат «Забей козла». Зверинец. Фотобудка предлагала сняться в образе персонажа «Василия Набочки». Главное, там была еда. Опрятные ларьки хвастали разноцветьем продуктов: глазурованная выпечка, лоснящийся шоколад, свежая рыба во льду. Пфефферкорн долго расшифровывал одну надпись на кириллице, получилось «ТОРТ-ВОРОНКА». Потрясающее изобилие выглядело еще удивительнее из-за отсутствия покупателей. И вообще вся Восточная Злабия, насколько хватало глаз, казалась странной киношной декорацией: кроме оркестра, лоточников и отделения хорошо экипированных солдат, людей не было. Никаких толп на тротуарах. Роскошные автомобили припаркованы, никто не едет. Кафе, чайные, бистро и бутики — все безлюдны. Картина была настолько странная, что Пфефферкорн невольно вытянул шею.