Древним лифтом поднявшись на свой этаж, сквозь коридорные шорохи Пфефферкорн прошел мимо комнат, в которых обитали призраки: туда часто входили, но редко кто выходил обратно.

Растянувшись на кровати, Пфефферкорн прислушался, как молодожены готовятся к трудам, и подумал о схожести шпионства и сочинительства. Оба дела требовали безоговорочной, даже самозабвенной веры в подлинность мира, созданного собственным воображением. На сторонний взгляд, экзотические, в реальности оба занятия были весьма нудные. Они проверяли на способность переносить одиночество, хотя в этом шпиону, пожалуй, труднее, потому что ежесекундно он должен всеми силами противостоять своему врожденному инстинкту доверия. Слабым утешением служило то, что обе профессии позволяли задавать незнакомцам массу вопросов и получать честные ответы. Конечно, не всегда, но довольно часто. Иначе разговор превращался в изнурительную каторгу, особенно если собеседник вроде Фётора демонстрировал безудержную жизнерадостность. Возникало ощущение, будто часами стоишь на одной ноге. Пфефферкорн представил безликих мужчин и женщин, которых по всему миру служебный долг загнал в гостиничные номера. Он их любил. Он им сочувствовал. Желал удачи. Вместе они разделяли одиночество друг друга.

Еще он подумал о Билле. В переоценке их отношений он видел себя погорельцем, бродящим по пепелищу. Если в пожаре что-то и уцелело от скарба подлинной дружбы, оно погребено под столь толстым слоем лжи, что благоразумнее и милосерднее не выкапывать останки. Наверное, Пол прав: одно другому не мешает. Пфефферкорн-шпион это понимал. Вспомнился его роман, испещренный пометками Билла. Что это, если не любовь? Принять это страшно. Ведь если Билл и впрямь его любил, то, значит, все эти годы претерпевал невообразимую боль, обманывая друга. Героически претерпевал.

Грохот усилился.

Пфефферкорн включил телевизор и на полную мощь врубил звук.

В Западной Злабии было три канала. Первый транслировал изображение государственного флага. Второй круглосуточно гонял записи выступлений на партийных съездах. Третий был невиданно развлекательным. Пфефферкорн посмотрел мыльную оперу о козопасах. Потом новости в изложении девицы в пилотке. Как и вся страна, он ждал игровое шоу, начинавшееся в девять. Учебный план школ и вузов включал в себя курс стихосложения, и педагоги отдавали своих лучших учеников на суд прославленного жюри, которое в пух и прах разносило всякое творение, доводя до слез и покрывая несмываемым позором самого номинанта, его семью и всю близлежащую округу. Быть так оплеванным почиталось великой честью, и программа «Дрянь стишки!» в рейтинге популярности занимала второе место, уступая первенство лишь следующему за ней шоу — публичной порке учительницы в прямом эфире.

— Подъем, граждане Злабии…

Пфефферкорн открыл шкаф. Нынче предполагалось посещение пригородной козьей фермы — хороший повод надеть рубашку поло. Обливаясь потом, Пфефферкорн развернул полотенце и промокнул лицо. Усы остались на махровой ткани.

Ничего страшного. В усах он ходил уже неделю, а эпоксидный лак был рассчитан на десять-двенадцать дней. Видимо, невысыхающий пот ускорил его растворение. Пфефферкорн отлепил усы от полотенца и смыл их в унитаз. Затем положил сумку на кровать, поднял первое фальшивое дно и вытряхнул на покрывало содержимое одного набора наклеек. Богатое разнообразие накладных усов всевозможных размеров, форм, оттенков и любой густоты выглядело гей-парадом гусениц. Пфефферкорн выбрал умеренно рыжеватые усы из двух частей, каждая размером с мизинец, и, прихватив с собой маленький, не больше наперстка, тюбик с лаком и инструкцию по применению, вернулся в ванную.

Процесс помнился менее таинственным. Хотя в прошлый раз помогал Блублад. Озадаченный Пфефферкорн перевернул инструкцию:

В номер постучали.

— Доброе утро, дружище!

Фётор? Что ему надо? До завтрака еще полчаса.

— Сейчас! — высунувшись из ванной, крикнул Пфефферкорн и тотчас нырнул обратно.

Поспешно свинтив колпачок, он выдавил каплю лака на кончик пальца и мазнул им по коже. В ту же секунду палец намертво прилип к верхней губе.

Вышло скверно. Под крайне невыгодным углом указательный палец занял позицию меж уголком рта и губной ложбинкой. Если б он принял строго вертикальное положение, это сошло бы за знак глубокой задумчивости. Но палец указывал между девятью и десятью часами, словно готовился выковырнуть козявку. Пфефферкорн метнулся к кровати и переворошил коллекцию усов.

За стенкой зародился стук, ритмичный, как метроном.

— Неймется? — рявкнул Пфефферкорн. — С утра пораньше?

— Что? — спросил Фётор.

— Ничего.

Наконец Пфефферкорн нашел штуковину, в инструкции означенную «ватной палочкой». Впопыхах он напрочь о ней забыл. Обнаруженная ошибка не приблизила к решению проблемы. Ситуация прежняя: он облапил собственную физиономию, в дверь рвется Фётор, за стенкой голубки работают, как нефтяная качалка.

— Прошу простить за бестактную побудку, — крикнул Фётор, — но сегодня у нас жесткий график.

— Одну минуту!